Вернувшись домой с дежурства пораньше, Валя обнаружила …

Вернувшись раньше времени
Валентина вернулась с ночного дежурства раньше обычного — усталая, с гудящими висками и желанием хотя бы пару часов тишины. Но вместо покоя её встретил плач ребёнка. Годовалый Ваня, сын племянницы, лежал один в кроватке. Квартира была пуста.
— Ну и где же мать-героиня? — устало пробормотала она, доставая телефон.
Ответа от Оли не последовало. Вместо этого позвонила тётка Зоя.
— Совести у тебя нет, Валя! — визжала она в трубку. — Выставить девчонку с грудным ребёнком на улицу! Как язык повернулся?
Валентина сжала глаза, глубоко вдохнула, стараясь не сорваться. Спорить было бесполезно — в глазах родни она уже давно злодейка, которая никому не сострадает.
— Зоя Петровна, Оле девятнадцать. Она решила быть взрослой — пусть теперь живёт по-взрослому.
Она отключилась и на мгновение прислонилась лбом к холодной стене. Последние месяцы она спала урывками — по четыре часа, не больше. Работа в больнице, постоянные дежурства, кредиты. А теперь ещё и оправдывайся перед теми, кто пальцем не пошевелил, когда было по-настоящему трудно.
Семь лет назад погибла младшая сестра — Светка. Пьяный водитель на перекрёстке, мгновение — и нет человека. Пятилетняя Оля осталась сиротой. Отец девочки исчез ещё раньше, когда дочери было три года: собрал вещи и ушёл «в новую жизнь».
— Я заберу Олю к себе, — сказала тогда Валентина, когда родня собралась на поминки.
Зоя только тяжело вздохнула:
— Ты, Валечка, молодец. А у нас уже возраст, здоровье не то…
Все понимали, что дальше она останется одна. Без поддержки, без помощи.
Своего мужа Валентина потеряла три года назад — Игорь умер от сердечного приступа, не дожив и до сорока. Детей у них не было, и Валя воспринимала племянницу как шанс заполнить пустоту.
Первые годы были терпимыми: Оля скучала по матери, плакала по ночам, но постепенно привыкла. Валентина пекла блины, читала сказки, водила в парк. Со временем девочка начала звать её просто Валей — не мамой, но и не чужой.
Проблемы начались, когда Оле исполнилось четырнадцать. Девочка стала резкой, раздражительной, всё чаще хлопала дверями.
Когда в шестнадцать лет она притащила домой долговязого Костю с нахальным взглядом и вечно грязными кроссовками, Валентина насторожилась.
— Он тебе не пара, Оль, — мягко сказала она вечером.
— Ты просто его не знаешь! — отрезала та. — Он нормальный!
— В школе про него говорят…
— Да всем плевать, что говорят! И вообще, ты мне не мать!
Эти слова ударили больнее, чем пощёчина.
С тех пор Костя стал частым гостем. Сидел на кухне, грыз семечки, швырял шелуху в мусор. На вопросы Валентины отвечал односложно, не поднимая глаз.
— У него ни профессии, ни дела, — сказала она однажды.
— Зато любит, — бросила Оля.
Когда девушка объявила, что беременна, Валентина едва не упала в обморок.
— Оля, ты только начала учёбу. Как ты себе это представляешь?
— Я рожу. Это мой ребёнок.
— А жить на что? Костя же безработный.
— Найдёт работу. Он обещал.
Валентина закрыла лицо руками. Она слишком хорошо знала цену таким обещаниям.
— Я помогу деньгами. Подумай, съезди в клинику…
— Нет! — Оля вскочила. — Я решила, и точка!
— Ты же себе жизнь испортишь…
— Просто тебе наплевать!
После этого разговора Оля исчезла на сутки. Вернулась с потускневшими глазами и запахом дешёвых духов. Валентина решила не добивать её словами.
Мальчик родился в конце февраля — здоровый, крепкий. Оля назвала его Ваней. Костя выложил фото из роддома с подписью «Я папа!», а потом пропал почти на неделю.
Все ночи с младенцем проводила Валентина. Оля спала или жаловалась на усталость. Костя появлялся редко, приносил мелочи — пачку подгузников, банку питания — и исчезал.
— Подай на алименты, — советовала Валентина.
— Не надо, он сам разберётся, — отвечала Оля.
Но ничего не «разобралось».
Весной, вернувшись с дежурства раньше, Валентина обнаружила пустую квартиру и плачущего в кроватке Ваню.
Позвонила Оле:
— Где ты?
— С подружкой гуляю. Ты же дома, что переживать?
— Ты хоть предупреди!
— Не начинай, Валя. Малыш спит же.
Валентина швырнула телефон на диван. Её трясло от бессилия. Хотелось кричать, ломать, бить посуду. Вместо этого она просто села на пол и расплакалась — тихо, чтобы не разбудить ребёнка.
На следующий день она сказала:
— У тебя неделя, чтобы собрать вещи.
Оля застыла, будто её ударили.
— Ты с ума сошла? Куда я пойду с Ваней?!
Валентина закрыла глаза.
— Я не знаю. Но я больше не могу жить вот так.

Оля собрала вещи на третий день.
Без крика, без слёз — просто молча. Маленький чемодан, сумка с детскими вещами и Ваня на руках.
— Я не хочу с тобой ругаться, — сказала она тихо, застёгивая молнию на пуховике.
— Я тоже, — ответила Валентина. — Но я устала.
Они стояли напротив друг друга, как две чужие женщины. Между ними — всего метр, но казалось, будто пропасть.
Когда за Олей закрылась дверь, квартира стала мёртво тихой. Даже часы на стене тикали как-то глухо.
Валентина села на диван и впервые за долгое время позволила себе просто сидеть. Без дел, без мыслей.
Пустота была почти физической — тяжёлой, вязкой.
Неделю она жила, будто в тумане. Работала, дежурила, возвращалась домой и ловила себя на том, что вслушивается — не заплачет ли Ваня из соседней комнаты.
Оля не звонила.
Ни она, ни Костя.
Потом пришло короткое сообщение:
«Мы у Лены. Всё норм».
Валентина перечитала его десятки раз. «Норм» — значит, живы. И слава Богу.
Прошёл месяц. В начале апреля позвонили из детской больницы.
— Вы Валентина Сергеевна? У нас тут Ваня… ребёнок вашей племянницы. У него бронхит, лежит у нас. Мать указала ваш номер как контактный.
У Валентины закружилась голова.
— А Оля?
— Приходит редко. Говорит, работает.
Через полчаса она уже стояла у детского отделения. Ваня спал в кроватке, хрипло посапывая. Маленький, бледный, с тонкими ручками.
Оля сидела рядом, уткнувшись в телефон.
— Ты хоть понимаешь, что он может попасть в реанимацию? — прошептала Валентина, сдерживая гнев.
— Я работаю! Мне деньги нужны! — огрызнулась та. — Не могу же я всё время тут сидеть.
— А кто, по-твоему, должен сидеть?
Оля молчала. Потом вскинула глаза — уставшие, заплаканные.
— Я не справляюсь, Валь… Я не умею…
Эти слова обрушились на Валентину сильнее любой обиды.
Через неделю мальчика выписали. Валентина принесла его домой.
— Побудете у меня, пока не поднимется, — сказала она строго. — А дальше решим.
Оля молча кивнула.
Сначала всё шло спокойно: Валентина вставала к ребёнку по ночам, Оля мыла посуду, ходила в аптеку.
Но спустя пару недель всё повторилось. Поздние возвращения, звонки под утро, запах алкоголя.
— Я устала, Валь, — говорила она. — Хочу хоть немного пожить.
— А ребёнок? — тихо спрашивала Валентина.
— Ты же рядом…
И Валя понимала: вот оно. Замкнутый круг.
В начале лета Оля исчезла. Просто не вернулась с «вечерней прогулки».
Телефон отключён. Друзья разводят руками.
Прошёл день. Второй. Третий.
На четвёртый пришло короткое письмо — бумажное, как из прошлого:
«Валя, не ищи меня. Я всё равно всё испорчу. Ваня лучше с тобой. Я не умею быть матерью».
Валентина перечитала эти строки десятки раз, пока буквы не поплыли.
Потом тихо подняла Ваню на руки и прижала к себе.
— Ну что, малыш… похоже, опять всё сначала.
Годы шли.
Ваня рос — светловолосый, любопытный, немного задумчивый мальчишка. Он называл Валентину мамой. Она не исправляла.
Иногда по вечерам она доставала старый конверт с письмом и смотрела на аккуратные строчки.
Каждый раз думала одно и то же:
«Может, однажды Оля вернётся. Только бы не слишком поздно».
Прошло шесть лет.
Лето, жара, больница, где Валентина всё так же дежурила.
Вечером в приёмное отделение привезли женщину — худую, бледную, с потухшими глазами.
Валентина взглянула на документы — и сердце пропустило удар.
Ольга Светлова.
— Мам… — прошептала она, едва открыв глаза.
И впервые за много лет Валентина не знала, что ответить.

Оля пролежала в палате две недели. Диагноз — истощение, анемия, воспаление лёгких.
Тело было измотано, но ещё больше — душа.
Она почти не разговаривала, только смотрела в окно, где цвела сирень и шумели машины.
Валентина навещала её каждый день. Молча приносила компот, ставила фрукты, поправляла подушку.
Иногда садилась рядом и просто сидела.
Говорить было не о чем — слова не могли вместить столько лет боли.
На третий день Оля всё-таки спросила:
— Он… Ваня… как он?
— Хорошо. В школу готовится. Рисует всё время. Говорит, что будет врачом, как я.
Улыбка промелькнула на лице Оли — слабая, как тень.
— Я рада. Значит, хоть что-то у меня получилось.
— Получилось у нас, — тихо ответила Валентина.
Когда Олю выписали, Валентина предложила ей вернуться домой.
— Пока на ноги не встанешь. Комната твоя никуда не делась.
Оля молча кивнула.
Дом встретил их запахом пирогов и детского шампуня. Ваня выскочил в коридор, увидел женщину, остановился.
— Мама? — неуверенно спросил он.
Оля замерла, не зная, что сказать. Валентина опустилась на колени рядом с мальчиком.
— Это мама, сынок. Просто она немного устала. Ей нужно время.
Ваня подошёл и обнял её. Маленькие руки обвили Олию талию, и она впервые за долгие годы заплакала — тихо, почти беззвучно.
Прошло несколько месяцев.
Оля устроилась на полставки в аптеку, потом закончила курсы. Понемногу возвращалась к жизни.
Иногда всё ещё срывалась, запиралась в комнате, молчала сутками. Но теперь она не убегала.
Ваня быстро привык к её присутствию, но по вечерам всё равно бежал спать к Валентине.
— С тобой теплее, — говорил он, зарываясь в подушку.
Оля не обижалась. Просто сидела у дверей и слушала их дыхание.
Однажды, ранним утром, когда в окно тянуло прохладой и запахом кофе, Оля сказала:
— Знаешь, я тогда думала, что ты меня ненавидишь.
— Нет, — ответила Валентина. — Я боялась, что ты не справишься.
— А я боялась, что ты больше не простишь.
Валентина вздохнула.
— Прощать — это не забывать. Это просто перестать ждать, что прошлое можно изменить.
Оля кивнула. Потом подошла и обняла её — неловко, как ребёнок, но крепко.
Через год Ваня пошёл в первый класс. На линейке он стоял между двумя женщинами, держась за руки обеих.
Кто-то из соседей шепнул:
— Вот повезло мальчишке — две мамы.
Валентина улыбнулась. Оля — тоже.
Когда они вернулись домой, солнце клонилось к закату, освещая окно тёплым янтарным светом.
На подоконнике стояли три кружки — с молоком, чаем и кофе.
Рядом Ваня раскладывал карандаши, рисуя дом. Большой, с трубой и тремя окнами.
— Это наш дом? — спросила Оля.
— Ага, — серьёзно кивнул мальчик. — Тут всегда горит свет. Чтобы никто не потерялся.
Валентина посмотрела на рисунок и подумала:
«Пожалуй, это и есть счастье. Без громких слов. Просто — свет, который горит, даже когда всё остальное гаснет».