Вспомнил о сыне. Рассказ

— Держи, на первое время хватит. А дальше — сама как-нибудь, — Роман положил на прикроватную тумбочку несколько купюр и стал поспешно укладывать вещи в большую сумку. Куртка не влезала — натянул на себя, хоть за окном и стояла теплая весна. Поправил ремень, не оглядываясь, пробурчал:
— Ну, бывай…
— Рома… — Катя стояла у двери, держась за живот, голос дрожал. — Это ведь, наверное, мальчик… твой сын. Ты же вернёшься к ужину? Мы же хотели познакомиться с мамой… помнишь?
Но он уже спускался по лестнице, перескакивая через две ступеньки.
Ну и влип! С кем связался? — злился он, мчаясь вниз. Да, вроде, взрослая — школу окончила, а ведёт себя как ребёнок. Верила каждому слову, будто правда свадьбу играть собрались…
Дома его встретила мать.
Пинок по сумке — и ворчание:
— Всё бегаешь, всё ищешь. Когда угомонишься? Старость на пороге, а толку ноль. Если с пустыми руками пришёл — и не жди ужина.
— Мам, да ты сама одна прожила, без мужа. Почему? Не знаешь? Вот и я не знаю, — усмехнулся Роман. — Наверное, не нагулялся ещё. Все вы одинаковые: сначала милые, нарядные, потом — борщи, тапочки, зубная щётка рядом с моей. И обязательно одно и то же: “Я беременна”. А я должен прыгать от счастья? Ну чудо! И сразу слёзы, мол, сын у нас будет, ты же, Ромочка, теперь семья…
Мать ничего не ответила. Только отвернулась к окну.
— Ма, ты слышишь меня?
— И слышать не хочу. Уходи. Глаза б мои тебя не видели.
— Да ухожу, — сказал он тихо и, схватив сумку, хлопнул дверью.
Во дворе пахло пылью и бензином. Никто не понимает. Даже мать родная. Ну и ладно. Друзья есть — не пропаду.
Позвонил Мишке — у того на автомойке как раз требовался администратор. Там и ночевать можно было, диванчик имелся. Работай, живи — и свобода в придачу.
Так и протянул Роман всю весну, лето и начало осени. Но однажды поругались с Мишкой — из-за денег. Тот обвинил, будто Роман часть выручки себе в карман прячет.
— Да было пару раз, ну и что! — кипел Роман.
Но после этого жизнь там стала невыносимой: Мишка начал считать, сколько кофе тот выпил, сколько света сжёг на обогрев.
Не выдержал — ушёл. Нашёл работу у Борисыча, сторожем в детсаду. Дело не пыльное, еда есть, кровать — тоже. Борисыч жил прямо там, человек был неразговорчивый, но не возражал, что Роман остаётся ночевать и в выходные.
Иногда Роман знакомился с девушками, но всё меньше тянуло к ним. Перед глазами стояла Катя — её глаза, её наивная улыбка. Приворожила, наверное.
Он часто вспоминал, как она ждала его с работы, когда он ещё продавал диваны и матрасы. И чем дольше думал, тем сильнее свербила мысль: А вдруг она и правда родила?
Может, растёт сейчас мальчишка — его сын. Катя, верная и глупо-светлая, ждёт его возвращения. А он войдёт в дверь, она бросится к нему, а мальчик протянет руки и скажет:
— Папка пришёл!
Роман смотрел на отцов, что приводили детей в сад — крепкие парни, молодые, уверенные. Одежду помогают надеть, пуговицы застёгивают, носы вытирают — и ни капли стеснения. Потом идут домой, а там их ждут котлеты и детский смех.
И Роман всё чаще ловил себя на мысли:
А сколько же лет могло бы быть моему сыну?..

Осенние утренники в детском саду шли один за другим. Роман привык к детскому смеху, к запаху каши по утрам, к голосам воспитательниц, спорящих о новых методиках. Иногда он ловил себя на мысли, что слушает детей не просто как сторож — будто ищет кого-то среди них.
Однажды, в середине октября, к воротам подъехала женщина с мальчиком. Мальчик лет трёх, с копной русых волос и серыми глазами. Роман едва не выронил ключи. Сердце будто кто-то ударил изнутри.
Он не мог отвести взгляд — тот самый взгляд, родной, до боли знакомый.
Нет, не может быть…
— Доброе утро, — сказала женщина.
— Здравствуйте, — выдавил он. — В какую группу?
— “Солнышко”, к Ольге Петровне. Мы сегодня первый день.
Она улыбнулась, поправила воротник мальчику, а Роман всё стоял, как вкопанный. В груди будто что-то переворачивалось.
Похож. Слишком похож.
Весь день он не находил себе места. Под вечер снова увидел их — женщина пришла за сыном, и теперь он уже точно знал: не ошибся. Та же манера поправлять волосы, то же выражение глаз.
— Мальчик у вас… славный, — осторожно сказал он. — Папа, небось, гордится?
Женщина чуть усмехнулась:
— Папы у него нет.
Эти слова ударили сильнее, чем хотелось бы.
Ночью Роман долго не мог уснуть. В сторожке было холодно, ветер гудел в щели, а в голове крутилось одно: неужели это он?
Утром он решился. Купил шоколадку, маленькую машинку и ждал у ворот. Когда мальчик подошёл, Роман неловко протянул подарок.
— Это тебе, дружище. Просто так.
Мальчик посмотрел снизу вверх и вдруг спросил:
— А вы кто?
— Я… сторож. Роман.
— А мама говорит, что сторожи храбрые, они всех охраняют, — серьёзно сказал мальчик и взял машинку.
И улыбнулся. Та же улыбка, что у Кати.
Роман стоял потом долго, глядя им вслед. Что-то сжималось внутри — от нежности и страха. Страха сделать шаг.
Он понимал: если пойдёт за ними — всё изменится.
Но если не пойдёт — может навсегда потерять то, чего сам не заметил, как когда-то хотел.
На следующий день он взял выходной и поехал на старую улицу, где когда-то снимал квартиру с Катей. Дом стоял тот же, облупленный подъезд, знакомые ступени.
Дверь ему открыла женщина лет двадцати пяти. Уставшая, но всё такая же — родная до боли.
— Ромка… — выдохнула она. — Я думала, ты умер.
Он хотел что-то сказать — оправдаться, объяснить, — но слова застряли.
Катя стояла молча, а потом просто отступила в сторону:
— Заходи. Он уже спит. Только тихо, ладно?..

В квартире было тепло и тихо. На подоконнике стоял горшок с алоэ, рядом — кружка с засохшим следом от чая. Всё просто, по-домашнему.
Роман снял куртку, огляделся — будто время остановилось. Всё напомнило о ней: тот же плед, тот же запах яблок и мыла.
Катя молча поставила чайник.
— Ты что, на работу в детсаде устроился? — спросила, не глядя. — Воспитательницы там, небось, на тебя заглядываются?
— Я сторож, — ответил он. — Просто сторож.
Катя кивнула, как будто именно этого и ожидала.
— А чего пришёл? Совесть замучила?
Роман тяжело выдохнул:
— Я вчера вас видел. У ворот. Его видел.
— Ну и что?
— Катя… это мой сын?
Она посмотрела прямо, без злости, но и без жалости:
— А как ты думаешь? Только вот поздно уже спрашивать.
Роман опустил глаза. Хотел что-то сказать, но слов не находил.
Из соседней комнаты донёсся тихий детский кашель. Катя встала, приоткрыла дверь.
— Спит, — сказала она вполголоса. — Хотел увидеть — подойди. Только не разбуди, ладно?
Он вошёл. Комната была маленькая: кроватка, стол с карандашами, машинки в ряд. На подушке — мальчик, тот самый. Щёки розовые, волосы растрёпаны, дыхание ровное.
Роман сел на край кровати.
Вот он. Его сын.
Смотрел долго, боясь даже дышать. Всё внутри переворачивалось — и боль, и нежность, и что-то новое, чего он раньше не знал.
— Он на тебя похож, — сказала Катя тихо. — Особенно, когда сердится.
Роман улыбнулся криво:
— Значит, характер у него уже не сахар.
— Не сахар, — согласилась она. — Но добрый. Всегда делится игрушками. Иногда спрашивает про папу… Я ему не вру. Говорю, что папа далеко и обязательно вернётся, когда станет взрослым.
Эти слова обожгли сильнее, чем укор.
Он хотел обнять её, но не решился. Только спросил:
— Я могу… приходить? Иногда. Просто увидеть его.
Катя долго молчала. Потом кивнула.
— Приходи. Только без обещаний. Я уже не верю словам.
Он встал, подошёл к двери, надел куртку.
— Спасибо, Кать.
— Рома… — позвала она тихо. — Если решил остаться, не делай этого наполовину. Он ведь всё чувствует. Даже когда спит.
Роман кивнул. Вышел на лестницу, постоял, опершись о перила.
Снизу тянуло холодом, но внутри впервые за долгое время было тепло.
Может, пора наконец стать взрослым… — подумал он.

После той ночи Роман долго не мог уснуть. Сторожка казалась пустой и чужой. Каждый звук — будто эхо его мыслей.
Он снова и снова видел маленькое лицо на подушке, слышал дыхание сына.
Мой. Настоящий. Живой. А я ведь мог даже не узнать…
Наутро он встал раньше обычного, включил чайник и, пока тот шипел, достал старую тетрадь, где записывал телефонные номера. На первой странице — Катя. Он смотрел на цифры и вдруг понял, что впервые за много лет хочет позвонить не из привычки, не из вины — а просто потому, что скучает.
Позвонил вечером.
— Кать, привет. Это я.
— Слышала, — ответила она спокойно. — Что-то случилось?
— Нет… Я хотел узнать, как вы.
— Мы в порядке. Даня сегодня в сад не пошёл — насморк.
— Даня… — повторил Роман, будто пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.
Катя немного помолчала, потом спросила:
— Ты хочешь его увидеть?
— Очень.
Она согласилась.
На следующий день он пришёл — без цветов, без подарков, просто с пакетиком мандаринов. Даня сидел на полу, строил башню из кубиков.
Когда Роман вошёл, мальчик посмотрел внимательно и спросил:
— А вы сторож? Мама говорила, что вы смелый.
Роман кивнул.
— Был. Но, наверное, теперь я просто твой знакомый. Можно?
Мальчик подумал и протянул ему кубик:
— Стройте со мной.
Так и началось.
Сначала короткие визиты — час, другой. Потом они вместе гуляли во дворе, катались на качелях. Роман приносил книжки, чинил розетку, читал сказки перед сном. Катя поначалу держалась настороженно, но видела, как Даня оживает рядом с ним, и потихоньку перестала сопротивляться.
Иногда, когда мальчик засыпал, они сидели на кухне, пили чай. Разговаривали тихо, без упрёков.
— Знаешь, — сказал Роман однажды, — я всегда думал, что свобода — это когда никому ничего не должен.
— А теперь?
— А теперь понимаю: быть нужным — вот это и есть свобода.
Катя улыбнулась, впервые по-настоящему.
Зимой Роман снял рядом комнату. Ходил на работу, помогал по дому, забирал Даню из сада. Воспитательницы уже знали их обоих — “Роман Сергеевич и его пацан”.
Иногда мальчик, засыпая, тянул руку и шептал:
— Пап, ты завтра придёшь?
Роман кивал, пряча улыбку:
— Обязательно, сынок. Всегда приду.
Весной, когда растаял снег, Даня впервые поехал на велосипеде. Роман бежал рядом, держал за сиденье, а Катя стояла у подъезда и смеялась.
— Отпускай! — крикнула она.
Роман отпустил.
Даня поехал сам — неуверенно, но прямо.
И в тот миг Роман понял:
Он больше не бежит от жизни.
Он идёт рядом.