Когда последний грохот стих, наступила тишина…

Продолжение

Когда последний грохот стих, наступила тишина — но не обычная, домашняя, а мертвая, давящая, такая, что у Ани по спине прошёл холод. Казалось, сама квартира застыла, затаив дыхание: потолок с облупившейся побелкой, унылые бежевые обои, вечно подтекающий радиатор у окна — всё, как свидетели преступления, ждали, что будет дальше.

Аня медленно подняла голову от подушки. Глаза распухли, будто она плакала часами, хотя ни одной слезы так и не прорвалось. В груди было пусто — сухо, выжжено, как земля после пожара. Странное чувство… будто что-то внутри умерло. Что-то, что долго держало, терпело, сгибалось, но не ломалось. Теперь — сломалось.

За дверью послышались шаги. Тяжёлые, быстрые, нервные. Он метался по кухне, ворчал, матерился, дышал резко, будто бегал. Что-то ещё грохнуло.

Аня сжалась.

Только бы не сюда. Только бы он не вошёл.

Но шаги направились к спальне.

Дверная ручка дёрнулась.

— Открой, — хрипло произнёс Егор. — Аня, блядь, открой!

Она молчала. Держала ручку изнутри, как спасательный круг.

— Ты что, охренела? — Уже громче. — Мы поговорить должны!

Поговорить?

После того, как назвал меня вонючей? После того, как швырялся кастрюлями, как в дурдоме? После того, как назвал мою работу подлизой начальству?

Она почувствовала, как в груди снова поднимается волна — не злости, нет. Холодной, чистой решимости.

— Уходи, Егор, — тихо сказала она. Голос её звучал страшно ровно.

Пауза.

— Что? — он будто не сразу понял.

— Уходи. На кухне бардак — убери. Хочешь кричать — кричи там. Хочешь швыряться — бей свою машину, раз такая акустика офигенная. Но сюда не входи.

Секунда. Две. Пять.

Она слышала, как он дышит — прерывисто, тяжело. Как зверь, которого загнали в угол.

— Ты вообще ебанулась? — прошипел он, но в голосе впервые проскользнула не ярость, а… растерянность. — Это что, ультиматум?

Аня не ответила.

— Я сказал: открой, — Егор уже не кричал. Он давил. Привычно. Той самой медленной агрессией, от которой у неё раньше слабели колени и путались мысли.

Но сейчас — нет.

— Егор, — сказала она устало. — Если ты сейчас войдёшь — я уйду ночевать к Кате. И больше не вернусь.

Он замолчал. Абсолютно.

Аня даже представила — как он стоит по ту сторону двери, в футболке, в тех дурацких обвисших трениках, с вздутой веной на виске, и пытается просчитать, блефует ли она.

Но она не блефовала.

Егор наконец коротко фыркнул — нервно, зло — и отошёл. Его шаги удалялись по коридору в сторону кухни. Потом с грохотом захлопнулась входная дверь.

Тишина.

Аня, едва удерживая дрожь, подошла к окну, отдёрнула занавеску. Во дворе — пусто. Фонарь светил тускло, как больничная лампа. Где-то хлопнула подъездная дверь. Он ушёл.

Она выдохнула и присела на край кровати. Медленно — очень медленно — провела ладонью по лицу. Пальцы дрожали.

Страшно ли?

Да.

Но вместе со страхом появилось другое.

Свобода.

Странная, неожиданная, дикая. Как будто впервые за долгое время она могла вдохнуть полной грудью.

Её взгляд упал на телефон. Он мигал уведомлениями — рабочий чат, Катя писала мемчик, мама скинула голосовое. И среди них — непрочитанное: «Корпоратив через неделю». Аня вспомнила — шеф ещё вчера говорил про повышение по результатам проекта.

Сегодня она сказала: «Ищу себе повара с моей зарплатой».

Впервые — громко, вслух, прямо в лицо.

И впервые — поверила в эти слова.

Она встала, подошла к зеркалу. Волосы растрёпаны, глаза покраснели, щеки в пятнах. Но в отражении была не загнанная, измученная женщина.

А хищница, которая решила больше не быть добычей.

Телефон снова мигнул.

Аня взяла его, открыла контакт «Катя» и написала:

«Можешь приехать? Я решила уходить от Егора. Сегодня. Поможешь?»

Ответ прилетел через четыре секунды:

«Еду. И бери только важное. Остальное — его проблемы.»

Аня впервые за много месяцев улыбнулась.

Совсем чуть-чуть. Но искренне.

Катя приехала быстрее, чем Аня ожидала. Не прошло и двадцати минут, как из-за двери раздался уверенный, короткий стук — не требовательный, не нервный, а такой, после которого обычно становится легче просто потому, что это — свой человек.

Аня вышла из спальни. Коридор был полутёмный, только бледный свет от уличного фонаря пробивался через грязное стекло прихожей. Она открыла дверь.

Катя стояла на пороге — в пуховике, с растрёпанным хвостом и глазами, полными тревоги и решимости одновременно.

— Где он? — спросила тихо, проходя внутрь.

— Ушёл, хлопнул дверью, — ответила Аня так же тихо.

Катя осмотрела коридор, потом кухню — через приоткрытую дверь было видно разнесённое пюре, разбитую тарелку, жирный след на обоях. Катя крепче стиснула зубы.

— Твою мать… — прошептала она. — Ань, он мог тебя ударить.

— Он не ударил, — сухо сказала Аня. — Но… мог, да.

Катя посмотрела на неё долго, внимательно.

И, словно убедившись в чём-то, шагнула ближе и крепко обняла.

Аня зажмурилась. Телу было странно — оно то дрожало, то словно ватным становилось, то проваливалось в пустоту. Но эти объятия удержали.

— Ладно, — сказала Катя, чуть отстраняясь. — Давай собираться. Только вещи первой необходимости. Документы, техника, одежда, зарядники. Его ничего не трогаем.

Аня кивнула.

Они зашли в спальню.

Аня открыла шкаф, выдвинула чемодан. Катя помогла. Они молча складывали вещи — быстро, деловито, как при эвакуации.

— Твои украшения где? — спросила Катя.

— В нижнем ящике.

Катя достала коробочку, бросила её в чемодан.

— Паспорт?

— В сумочке.

— Зубная щётка?

— Возьму.

Аня заметила что-то на прикроватной тумбочке — тонкую серебристую заколку, которую Егор подарил ей три года назад. Тогда это был милый, трогательный подарок. Теперь он казался чужим.

Она взяла её в руку, посмотрела секунду… и молча положила обратно на тумбочку.

Катя наблюдала.

Ничего не сказала. Но в её взгляде было: правильно.

Когда чемодан был собран, Аня закрыла его, нажала на молнию. Щёлкнул замок — тихо, но в этой тишине звук был как финальная точка.

— Всё? — спросила Катя.

Аня огляделась.

Кровать. Ночник. Шкаф. Пыль под комодом. Их общее фото на стене — она в голубом платье, он в белой рубашке, улыбаются, держат друг друга за талию.

Картина, которая теперь казалась издевательской.

Аня подошла. Сняла рамку со стены.

Положила лицом вниз на комод.

— Теперь — всё, — тихо сказала она.

Они вышли в коридор.

Аня натянула пальто, обула ботинки. Катя взяла чемодан и поставила его в прихожей.

И тут… дверная ручка входной двери чуть дрогнула.

Аня замерла.

Катя мгновенно шагнула ближе, встала рядом, словно прикрывая собой.

Егор.

Дверь медленно приоткрылась. Его тень легла на линолеум. Он вошёл — раздражённый, перевозбуждённый, с лицом, перекошенным смесью злости и обиды. Видимо, успел остыть только снаружи, но не внутри.

Он остановился, увидев чемодан.

Увидев Катю.

Увидев Аню — в пальто, готовую уйти.

Лицо мгновенно изменилось. На нём отразилось всё: шок, непонимание, страх, глухая ярость.

— Это что… такое? — тихо спросил он, почти шёпотом. — Ты… собралась?

Аня не дрогнула.

— Да. Я ухожу.

Егор шагнул вперёд.

— Ты… не можешь вот так.

Аня впервые посмотрела ему прямо в глаза. Спокойно, почти холодно.

— Я могу.

Катя молча подошла ближе к Ане, встала плечом к плечу. Егор посмотрел на неё, на чемодан, снова на Аню.

— Ань… — его голос дрогнул. Не от нежности. От паники. — Мы же… Ты что творишь, мать твою?!

— Я больше не буду жить вот так, — сказала Аня. — Не с тобой. Не в этом.

Егор сжал кулаки.

— Из-за КОТЛЕТ?! Ты уходишь ИЗ-ЗА котлет?!

— Нет, — ответила она. — Из-за всего.

На секунду наступила абсолютная тишина.

Та самая, когда мир заваливается на бок.

Катя взяла чемодан.

Аня открыла дверь шире.

— Не смей, — прошептал Егор. — Не смей уходить.

Аня посмотрела на него последний раз.

— Я уже ушла.

И она вышла в подъезд.

Катя — следом.

Дверь за спиной захлопнулась.

На этот раз — окончательно.