К какому сыну вы приехали жить? Мы развелись полгода назад!

Мое сердце сделало кульбит. Дикий, иррациональный страх смешался с недоумением. Грабеж? Нет, вещи слишком убогие для грабителей. Я прошла на кухню, и тут меня накрыло.

В моей кухне, в моем любимом кресле у окна (которое я отвоевала у бывшего мужа в суде), сидела она. Галина Павловна. Моя бывшая свекровь. Она с брезгливым любопытством рассматривала мои новые шторы и пила чай из моего сервиза.

— Здравствуйте, Галина Павловна, — выдавила я, чувствуя, как к щекам приливает краска. То ли от злости, то ли от неловкости.

Она повернулась ко мне. Лицо у нее было такое, будто она выиграла в лотерею, но делает мне одолжение своим присутствием.

— О, явилась, — протянула она. — Где ты ходишь? Я звоню, звоню. У меня ключ старый подошел, хорошо, что Димка замки не поменял.

Димка. Мой бывший муж. Тот, с кем я развелась полгода назад. Тот, кто уже три месяца живет, по слухам, с парикмахершей Леной в однушке на Юго-Западной.

— Галина Павловна, а где Дмитрий,вы ему звонили? — спросила я осторожно, пытаясь выиграть время. В голове шумело. Мне ужасно хотелось плакать, но я сдерживалась. Я слишком долго была невесткой этой женщины, чтобы при ней показывать слабость.

— Да.Он сейчас подъедет, — отмахнулась она. — Иди давай, помогай вещи заносить. Я к вам переезжаю надолго. Я у себя в Подольске ремонт затеяла, мне у соседей жить невмоготу.Я решила пока у вас поживу. Здесь и район хороший, и метро рядом. Ты, я смотрю, квартиру-то прибрала. Ну и правильно.

Она смотрела на меня с легким презрением, как на прислугу, которая вовремя не подала тапки.

— Галина Павловна, — повторила я, стараясь говорить медленно и четко. — Вы к какому сыну приехали жить?

Она поперхнулась чаем.

— Ты в своем уме? — рявкнула она. — К Диме, конечно. И прекрати эти свои штучки. Я знаю, ты всегда меня недолюбливала, но сейчас не время сводить счеты. У меня давление, мне нужен покой.

— Галина Павловна, — я вздохнула и прислонилась к косяку, потому что ноги стали ватными. — Мы с Димой развелись. Шесть месяцев назад.

Она замерла с чашкой у губ. Глаза ее сузились. Потом она поставила чашку так, что блюдце жалобно звякнуло.

— Прекрати паясничать, — ледяным тоном произнесла она. — Это глупая шутка. Я его мать, я знаю, что у вас всё нормально.

— Это не шутка, — я кивнула на чемоданы. — Можете Диме позвонить. Он теперь с Леной. А эта квартира, Галина Павловна, оформлена на меня. Моя мама ее мне подарила до свадьбы. Дима здесь просто жил. Пока не начал пить и не разбил машину. Я не выдержала и подала на развод.

Она побелела. Сначала побелела, а потом лицо её начало наливаться свекольным цветом. Я знала этот этап. Сначала шок, потом отрицание, потом ярость.

— Ты врешь! — прошипела она, вскочив.

Свекровь схватилась за сердце. Обычно в этот момент я бросалась к ней с валокордином. Но не сейчас.

— Вызову скорую, если нужно, — спокойно сказала я. — Но кровати я вам стелить не буду. И чай допивайте.

— Ах ты тварь неблагодарная! — заорала она. — Я тебя в люди вывела! Я тебя на работу устроила через знакомых! Я…

— Вы устроили меня курьером за 15 тысяч в месяц, когда я была студенткой, — перебила я. — А я вам взамен стирала ваши трусы и полоскала горло Диме после каждой его пьянки. Мы квиты.

В этот момент в дверь позвонили. На пороге стоял Дмитрий. Помятый, в спортивных штанах, с синяком под глазом. Он увидел мать, увидел меня, и его лицо вытянулось.

— Мам? А ты чего тут? — спросил он хрипло.

— Сынок! — взвыла Галина Павловна, кидаясь к нему на шею. — Она говорит, вы развелись! Она говорит, ты с какой-то Леной! Это неправда, да? Скажи, что она врет!

Димка перевел взгляд на меня, потом снова на мать. Честно говоря, мне стало его немного жаль. Он выглядел как нашкодивший щенок.

— Мам, ну да, развелись, — пробормотал он. — А ты чего с вещами-то? Я же тебе говорил, у меня пока жить нельзя.

— Где же ты живешь?! — закричала она, вцепившись в его куртку.

— Мам, я сейчас у друга живу, — выдохнул Димка. — У Лены мать приехала,меня выгнали. Я хотел к тебе, но у тебя ремонт. Я вообще без жилья.

Повисла тишина. Галина Павловна медленно повернула ко мне голову. Её лицо исказилось гримасой отвращения и ненависти.

— Это ты во всём виновата, — прошипела она. — Это ты его выставила из квартиры.Теперь он бомж, а ты в хоромах сидишь.

— Да, сижу, — кивнула я. — В своих хоромах. Которые заработала сама. И которые не собираюсь ни с кем делить.

Димка вздохнул, подхватил один мамин чемодан и потянул её к выходу.

— Пойдём, мать. Не позорься.

Она вырывалась, оглядываясь на меня, и я читала в её глазах всё: от «я тебя уничтожу» до «помогите, мне некуда идти». Мне было почти жаль её. Почти.

Когда дверь за ними захлопнулась, я прислонилась к стене и сползла на пол. В ушах звенело от тишины. Полгода я приводила эту квартиру в порядок, меняла шторы, выбрасывала его носки из-под дивана. Я думала, что избавилась от всех «родственников».

Я ошиблась. От таких, как Галина Павловна, не избавляются раз и навсегда. Они всплывают, как пробки из болота, в самый неподходящий момент. Но сегодня я выиграла этот бой. А завтра… завтра я вызову мастера и поменяю замки.

На кухне на столе осталась её кружка с недопитым чаем. Я вылила чай в раковину и выбросила в мусорное ведро. Вместе с последней ниточкой, которая связывала меня с той жизнью. Жизнью, где я была удобной, терпеливой, вечно уступающей невесткой. Теперь здесь живет другая женщина. Та, которая не открывает дверь с чемоданами.

…Та, которая не открывает дверь с чемоданами.

Я просидела на полу, наверное, минут десять. Или двадцать. Время как будто растеклось по плитке вместе с остатками чужого чая. Потом встала, медленно, держась за стену, и пошла закрывать дверь на все замки. На все, какие были.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Мало.

Я подошла к окну — машинально. Во дворе Димка как раз пытался запихнуть второй чемодан в такси. Галина Павловна стояла рядом, размахивая руками, что-то доказывая водителю. Тот уже выглядел так, будто жалеет, что вообще остановился.

Я могла открыть окно. Могла крикнуть. Могла… что? Позвать их обратно? Предложить деньги? Помочь?

Нет.

Я задернула штору.

Телефон завибрировал в руке так неожиданно, что я вздрогнула. «Дима».

Я смотрела на экран, пока он не погас. Потом снова загорелся. Снова «Дима».

На третий раз я ответила.

— Что? — коротко.

Он молчал пару секунд. Слышно было, как где-то хлопает дверь машины и глухо ругается водитель.

— Слушай… — начал он, и голос у него был уже не наглый, не привычно уверенный. Пустой какой-то. — Можно я заеду? Поговорить.

Я закрыла глаза.

Вот оно. Классика. Когда всё рушится — он вспоминает, где тепло, где его раньше терпели, где можно переждать.

— Нет, — сказала я спокойно.

— Ну пожалуйста. Я ненадолго. Просто обсудить… ну… как дальше.

— Дальше — это без меня, Дим.

Он шумно выдохнул.

— Ты всегда была такой… — он замялся, подбирая слово. — Жёсткой.

Я даже усмехнулась.

— Нет, Дим. Я как раз слишком долго была мягкой. Ты просто привык.

Снова пауза.

— У меня правда проблемы сейчас, — тихо сказал он. — Мне некуда идти.

Я подошла к столу, провела пальцем по чистой поверхности. Ни крошек, ни липких пятен. Никаких следов чужой жизни.

— У тебя есть мать, — ответила я. — Вот и решайте вместе.

— Она на меня орёт…

— А я, значит, должна была молча терпеть? — перебила я.

Он замолчал.

И в этом молчании вдруг всё стало окончательно ясно. Не про него даже — про меня.

Я больше не хочу быть запасным вариантом. Ни для него. Ни для кого.

— Дим, — сказала я уже мягче, но твёрдо. — Это не моя ответственность. Больше нет.

— Понял, — глухо ответил он.

И отключился.

Я ещё секунду держала телефон у уха, хотя в нём уже была тишина. Потом положила его на стол.

В квартире было непривычно спокойно. Не тревожно-тихо, как раньше, когда ждёшь скандала. А… по-настоящему тихо.

Свободно.

Я открыла шкаф в прихожей, достала старую коробку. Ту самую, куда сваливала всякие «потом разберу»: чеки, записки, какие-то его мелочи.

Поставила на пол.

Села рядом.

И начала разбирать.

Старый билет в кино. Скомканный чек из магазина. Фотография — мы вдвоём, ещё нормальные, ещё улыбаемся.

Я посмотрела на неё пару секунд.

Потом порвала пополам.

Не потому что злилась.

Потому что это больше не я.

Коробка постепенно пустела. Вместе с ней — как будто и голова.

Когда я закончила, за окном уже начинало темнеть.

Я встала, отнесла мусорный пакет к двери. Завтра вынесу.

А сегодня…

Сегодня я впервые за долгое время не чувствовала себя ни виноватой, ни обязанной.

Я прошла на кухню, налила себе новый чай. Уже свой. Горячий, крепкий.

Села у окна, отодвинула штору.

Во дворе уже никого не было.

И, знаете, впервые это не пугало.