Муж закрыл меня на балконе на всю ночь: «Сиди, утром мать разберётся с тобой.

Когда я услышала щелчок замка балконной двери, первой мыслью было: «Это шутка. Сейчас откроет.» Но Григорий развернулся и пошёл в комнату, даже не оглянувшись.

— Гриша! — я застучала в стекло. — Открой немедленно! Что за детский сад?

Он остановился у дивана, повернулся ко мне и холодно произнёс:

— Сиди там и думай над своим поведением. Утром мать придёт, разберётся с тобой. Может, хоть её послушаешь.

— Ты совсем рехнулся?! — я продолжала барабанить в стекло. — На дворе октябрь! Я замёрзну!

— Надо было думать раньше, — он лёг на диван и отвернулся к стене. — Моя мать всю жизнь в деревне прожила, босиком по снегу бегала. А ты, городская неженка, сразу замерзаешь. На балконе всего-то плюс пятнадцать.

Я не могла поверить в происходящее. Мы с Григорием женаты три года, и он никогда не позволял себе ничего подобного. Да, свекровь Тамара Петровна приезжала регулярно и всегда находила повод меня отчитать. Но чтобы вот так…

Всё началось вечером, когда я отказалась готовить борщ по рецепту свекрови.

— Алла, ты что, издеваешься? — Григорий ворвался на кухню, размахивая телефоном. — Мать звонила, спрашивала, варишь ли ты борщ, как она учила. А ты что ответила?

— Я сказала правду, — я продолжала резать овощи для салата. — Что готовлю по-своему. Твоя мама учила меня три часа кипятить бульон, потом ещё час тушить овощи отдельно…

— И что тут такого? — он скрестил руки на груди. — Она тебе добра желает, передаёт семейный рецепт.

— Гриш, я после работы в восемь вечера прихожу. Мне что, до полуночи у плиты стоять? Я делаю быстрый борщ, он тоже вкусный получается.

— Быстрый борщ! — он фыркнул. — Слышишь себя? Это всё твоя гордыня. Мать столько лет готовит, опыт имеет, а ты нос воротишь.

— Я не ворочу нос, я просто готовлю по-другому!

— Всё, хватит! — он схватил меня за руку и потащил к балкону. — Будешь там сидеть и думать, как с матерью разговаривать надо. Завтра она приедет, сама всё тебе объяснит.

Вот так я и оказалась заперта на собственном балконе в октябрьскую ночь. Хорошо, что я была в тёплой домашней одежде и носках. На балконе стояли старые садовые стулья — я устроилась на одном, закуталась в висевший здесь же плед, который мы летом использовали для пикников.

Первые два часа я злилась. Потом начала замерзать, несмотря на плед. Потом думала. Думала о том, как за три года брака я превратилась из самостоятельной женщины в кого-то, кто постоянно оправдывается. Перед свекровью, перед мужем, даже перед собой.

Где-то в три часа ночи меня разбудил какой-то шум у подъезда. Я встала, подошла к краю балкона. Наша квартира на втором этаже, и отсюда хорошо видна дверь подъезда.

Выглянула — и обомлела. По ступенькам, спотыкаясь, поднимался Григорий. Пьяный. Он то ли споткнулся, то ли передумал — развернулся и поплёлся обратно вниз. Через минуту я увидела, как он устроился прямо у подъезда, на каких-то газетах.

«Ну и пусть там спит», — подумала я и вернулась на стул.

Утром, около восьми, я услышала знакомый голос во дворе:

— Гриша! Григорий! Сынок, что ты тут делаешь?!

Это была Тамара Петровна. Я выглянула — свекровь стояла над сыном, который продолжал храпеть на газетках на крыльце.

— Гриша, очнись! — она тормошила его за плечо.

Он приоткрыл глаза, что-то промычал и снова отключился.

— Господи, пьяный в стельку! — Тамара Петровна покачала головой, достала телефон. — Где ключи от квартиры вообще?

Она начала обыскивать карманы сына, нашла ключи и направилась к двери подъезда. Я приготовилась к худшему.

Через пару минут хлопнула входная дверь квартиры.

— Алла! Аллочка! — раздался её голос. — Где ты, девочка?

Я постучала в балконную дверь. Тамара Петровна обернулась, увидела меня и буквально побелела лицом.

— Господи! Что ты на балконе делаешь?! — она кинулась открывать замок.

Дверь распахнулась, и я наконец-то вошла в тёплую квартиру. Ноги онемели, руки тряслись.

— Алла, что случилось? — свекровь схватила меня за плечи.

— Григорий закрыл меня здесь вчера вечером, — я говорила, стуча зубами от холода. — Сказал, что утром вы придёте и разберётесь со мной.

— Закрыл? На всю ночь? — лицо Тамары Петровны исказилось. — За что?

— Я не захотела готовить борщ по вашему рецепту.

Повисла тишина. Свекровь молча прошла на кухню, включила чайник.

— Садись, — она кивнула на стул. — Рассказывай всё по порядку.

Я рассказала. Про то, как Григорий постоянно передаёт мне указания от матери: как готовить, как убирать, как раскладывать вещи в шкафу. Про то, как я пыталась объяснить, что работаю полный день и физически не могу следовать всем этим сложным инструкциям. Про вчерашний скандал и балкон.

Тамара Петровна сидела молча, её лицо было непроницаемым. Когда я закончила, она тяжело вздохнула:

— Я догадывалась, что Гриша что-то перегибает, но не думала, что до такого дойдёт.

— Вы… догадывались?

— Аллочка, — она налила мне горячий чай, — я никогда не просила его контролировать каждый твой шаг. Я просто иногда говорю: «А вот я делаю так-то», делюсь опытом. А он…

— Превращает это в обязательные инструкции?

— Получается, что так, — она потёрла переносицу. — Слушай, я сейчас скажу то, что должна была сказать давно. Я приезжаю к вам раз в месяц. Я вижу, что квартира чистая, ты ухоженная, Гриша накормленный. Мне больше ничего не нужно. Как ты готовишь борщ — твоё личное дело.

— Но Григорий говорит…

— Григорий много чего говорит, — она поморщилась. — И это моя вина. Я его слишком опекала, когда он рос. Отец рано умер, я боялась сына избаловать, но в итоге вырастила… маменькиного сынка, который при первой проблеме звонит матери.

Она встала, решительно направилась к дивану, где продолжал спать Григорий, и включила холодную воду в ванной. Через минуту вернулась с полным тазом.

— Тамара Петровна, что вы…

— Хватит, — она подошла к дивану и опрокинула таз на сына.

Григорий вскочил с диким воплем:

— Что происходит?! Мама?!

— Доброе утро, сынок, — её голос был холоден, как та вода. — Приятно спалось в подъезде?

— Я… я там? — он озирался, явно пытаясь вспомнить, как оказался в квартире.

— Нет, я тебя в квартиру занесла. Ты пьяный на газетках дрых, как последний бомж. А твоя жена всю ночь на балконе просидела. В октябре!

Григорий посмотрел на меня, и я увидела, как до него начало доходить.

— Алла… ты на балконе была? Всю ночь?

— А ты где думал она была? — вмешалась Тамара Петровна. — Ты её закрыл и ушёл напиваться! Что у тебя в голове вообще?

— Я не уходил напиваться, — он попытался оправдаться. — Я просто… Сашка позвонил, пригласил посидеть…

— И ты пошёл «посидеть», оставив жену заперту на балконе? — голос свекрови становился всё громче. — Да что ж ты вообще за мужик такой?!

— Мам, я думал… я хотел её проучить…

— Проучить?! — Тамара Петровна была в ярости. — За что проучить? За то, что она не хочет четыре часа борщ варить?!

— Но ты же сама говорила…

— Я говорила, как я готовлю! Я не говорила, что Алла обязана делать так же! — она села на стул рядом со мной. — Гриша, мне тридцать лет назад некуда было спешить. Я в деревне жила, огород, хозяйство. У меня времени было вагон. А у Аллы работа, квартира, она к восьми вечера еле живая домой приходит. Ты хоть раз об этом подумал?

— Но она же жена… она должна…

— Должна? — я не выдержала. — Гриша, я работаю столько же, сколько и ты. Я зарплату приношу в семью наравне с тобой. Почему все домашние дела автоматически мои «должна»?

— Потому что ты женщина!

— Господи, — Тамара Петровна схватилась за голову. — Ну откуда в тебе это взялось? Я тебя не такому учила!

— Мам, ну все так живут…

— Кто все? — она встала. — Твой отец, царствие ему небесное, мне всегда помогал. И посуду мыл, и пол подметал. Потому что уважал меня и понимал, что я тоже устаю.

— Это другое…

— Ничего не другое! — она повысила голос. — Гриша, ты вчера жену на балконе на всю ночь закрыл. В октябре! Ты понимаешь, что она могла замёрзнуть? Заболеть? Да тебя за такое под суд отдать можно!

Он наконец осознал масштаб содеянного. Лицо побледнело.

— Алла, я… я не думал…

— Вот именно, не думал, — я встала. — Гриш, мне надоело. Надоело оправдываться за каждую мелочь. Надоело выслушивать, что я плохая хозяйка, потому что не варю бульон три часа. Надоело чувствовать себя виноватой просто за то, что я существую.

— Аллочка, — вмешалась Тамара Петровна, — подожди. Давайте все вместе сядем и спокойно поговорим.

— О чём говорить? — я чувствовала, как подступают слёзы. — Ваш сын считает меня неполноценной женой. Он звонит вам и жалуется на каждую мелочь. А вы…

— А я дура старая, — перебила она. — Которая вовремя не одёрнула своего сына. Алла, садись. Пожалуйста.

Я села. Слёзы всё-таки прорвались.

— Гриша, — Тамара Петровна повернулась к сыну, — ты сейчас будешь слушать. Молча. Понял?

Он кивнул.

— Во-первых, с этой минуты ты больше не звонишь мне с жалобами на Аллу. Вообще никогда. Вы взрослые люди, разбирайтесь сами.

— Но мам…

— Я сказала — молча! — она строго посмотрела на него. — Во-вторых, мои советы — это именно советы. Не приказы, не инструкции. Алла может их послушать, может не послушать. Это её право.

— Хорошо, — пробормотал Григорий.

— В-третьих, домашние дела вы делите поровну. Алла работает так же, как и ты. Поэтому если она готовит ужин, ты моешь посуду. Если она стирает, ты развешиваешь бельё. Понятно?

— Понятно.

— И в-четвёртых, — её голос стал очень серьёзным, — если ты ещё раз хоть пальцем тронешь Аллу, если унизишь её, накричишь или, не дай бог, снова запрёшь где-нибудь, я сама приеду и вышвырну тебя из этой квартиры. Причём без штанов. Ясно?

— Мам, я больше не буду…

— Я спросила — ясно?

— Ясно, — он опустил голову.

Тамара Петровна повернулась ко мне:

— Аллочка, прости меня. Я правда не знала, что всё настолько плохо. Я думала, вы просто притираетесь, молодая семья… А тут такое.

— Тамара Петровна, это не ваша вина…

— Моя, — она покачала головой. — Я вырастила вот такого. Но я постараюсь исправить ситуацию. Если, конечно, ты дашь нам шанс.

Я посмотрела на Григория. Он сидел мокрый, жалкий, и впервые за три года выглядел действительно виноватым.

— Алла, — он поднял на меня глаза, — прости меня. Пожалуйста. Я полный идиот. Я не понимал, что творю. Я думал… я думал, что если буду строгим, ты будешь меня уважать. Как отца уважала мать.

— Гриш, твоя мать уважала отца не за строгость, — тихо сказала Тамара Петровна. — А за то, что он был добрым, справедливым и любил нас. Твоя жена тебя тоже любит. Любила, — поправилась она. — Но ты своими руками это разрушаешь.

Повисла тишина. Я смотрела на Григория и думала: а люблю ли я его ещё? Или это просто привычка?

— Мне нужно время, — сказала я наконец. — Чтобы подумать. Гриш, ты можешь пожить у друга или у мамы? Недельку хотя бы.

— Алла…

— Это справедливо, — вмешалась Тамара Петровна. — Гриша, собирай вещи. Поживёшь у меня. И пока будешь жить, будешь учиться готовить, убирать и стирать. Раз ты считаешь, что это так просто.

— Мам, у меня работа…

— Будешь успевать, — отрезала она. — Как Алла успевает. Марш собираться!

Григорий поплёлся в комнату. Тамара Петровна придвинула ко мне стул:

— Аллочка, если решишь разводиться — я пойму. И поддержу. Но если решишь дать ему ещё один шанс… я клянусь, я буду на него давить, пока не станет нормальным человеком.

— Вы правда думаете, что это возможно?

— Не знаю, — честно ответила она. — Но попробовать стоит. Он не плохой. Он просто… недоделанный. Я его недоделала.

— Это не ваша вина, — повторила я. — Он взрослый человек, должен сам соображать.

— Должен, — согласилась она. — Но иногда взрослым людям нужен хороший пинок, чтобы начать соображать. Вот как сегодня.

Григорий вышел с сумкой через десять минут. Подошёл ко мне, хотел что-то сказать, но Тамара Петровна одёрнула:

— Не сейчас. Пошли.

Они ушли. Я осталась одна в тишине квартиры. Села на диван, укуталась в плед — тот самый, в котором провела ночь на балконе.

Неделя прошла странно. Григорий звонил каждый день, но я не брала трубку. Писал сообщения — извинения, обещания, какие-то фотографии того, как он готовит под присмотром матери.

На пятый день пришла Тамара Петровна. Одна.

— Можно войти?

Я впустила её. Она выглядела усталой.

— Как он? — спросила я.

— Учится, — она улыбнулась. — Вчера борщ сварил. Три часа, по моему рецепту. Теперь понимает, почему ты так не хочешь.

— И что теперь?

— Теперь решать тебе, — она села за стол. — Алла, я не буду уговаривать тебя вернуть его. Это твоя жизнь, твоё решение. Но я хочу, чтобы ты знала: он меняется. Медленно, со скрипом, но меняется.

— Тамара Петровна, я боюсь, что это временно. Что через месяц-другой он снова станет прежним.

— Возможно, — она кивнула. — Но я буду рядом. И если он хоть раз попробует вернуться к старому, я сама его выгоню. Обещаю.

Я молчала, обдумывая её слова.

— Аллочка, а можно я тебе кое-что расскажу? — она налила себе чаю. — Про своего мужа, Гришиного отца.

— Конечно.

— Когда мы поженились, он был точно таким же. Думал, что жена должна быть тенью, слушаться, не возражать. А я была молодая, горячая. Мы ругались постоянно. Однажды он поднял на меня руку. Не ударил, просто замахнулся.

Я замерла с чашкой в руках.

— И что было?

— А было то, что я собрала вещи и уехала к маме. На два месяца. Сказала: пока не изменишься — можешь забыть, что у тебя есть жена. Он приезжал, просил вернуться. А я не возвращалась. Пока не увидела, что он действительно готов меняться.

— И он изменился?

— Да, — она улыбнулась. — Не сразу, не за один день. Но он старался. Ходил к психологу, работал над собой. И получился… хорошим мужем. Отличным отцом. Пока рак не забрал его.

— Простите, — я взяла её за руку.

— Не за что, — она пожала мою ладонь. — Я к чему это всё рассказываю. Люди могут меняться. Но только если сами этого хотят. И если рядом есть тот, кто не даст им свернуть с пути.

— Вы думаете, Григорий хочет измениться?

— Думаю, что сейчас — да. Он напуган. Он понял, что может тебя потерять. Вопрос в том, хватит ли у него силы воли продолжать меняться дальше, когда страх пройдёт.

Мы сидели молча, попивая чай. За окном накрапывал дождь.

— Тамара Петровна, а можно его попросить зайти? Поговорить?

Она просияла:

— Конечно! Он внизу во дворе мается, боится без приглашения подняться.

Через пять минут в дверь постучали. Я открыла. Григорий стоял на пороге с огромным букетом и пакетом из кондитерской.

— Привет, — сказал он тихо. — Можно войти?

— Заходи.

Мы сели за стол втроём. Григорий положил передо мной какую-то тетрадь.

— Что это?

— Я… я записывал, — он смущённо потёр шею. — Мама заставила. Все свои косяки. Все моменты, когда я был скотиной. Прочитай, пожалуйста.

Я открыла тетрадь. Там был список. Длинный список. «Орал на Аллу за немытую сковородку, хотя сам её испачкал. Заставил готовить пельмени с нуля, хотя она болела. Сказал, что её салат невкусный, при гостях. Запретил встречаться с подругой, потому что она ‘плохо влияет’…»

И так страница за страницей.

— Господи, Гриш, — я не могла оторваться от списка. — Я даже не помню половины этого.

— А я помню, — он опустил голову. — Мама заставила вспомнить всё. И записать. Чтобы я сам увидел, каким я был.

— И каким ты был?

— Чудовищем, — он поднял на меня глаза. — Алла, я… я не имею права просить прощения. Я вёл себя отвратительно. Но я хочу исправиться. Правда хочу.

— Гриш, это не делается за неделю.

— Знаю, — он кивнул. — Мама нашла психолога. Я уже был на двух сеансах. Буду ходить дальше. И… и если ты дашь мне шанс, я клянусь, ты увидишь изменения.

Я посмотрела на Тамару Петровну. Она ободряюще кивнула.

— Хорошо, — сказала я. — Но на моих условиях.

— Каких угодно!

— Первое: ты продолжаешь ходить к психологу. Минимум полгода.

— Согласен.

— Второе: домашние дела мы делим поровну. Составим график и будем его придерживаться.

— Согласен.

— Третье: никаких жалоб на меня твоей маме. Если у тебя есть претензия — говоришь мне. Напрямую.

— Согласен.

— И четвёртое, — я посмотрела ему в глаза, — при первом признаке возврата к старому — я ухожу. Без разговоров, без шансов. Понял?

— Понял, — он протянул руку. — Идёт?

Я посмотрела на его руку. Потом на Тамару Петровну, которая ободряюще кивнула. Потом снова на Григория.

— Идёт, — я пожала его ладонь.

Прошло четыре месяца. Григорий меняется. Медленно, но верно. Мы вместе моем посуду, вместе убираем, он готовит ужин по средам и субботам — и больше не жалуется на то, как я готовлю в остальные дни.

Тамара Петровна приезжает раз в месяц, как и раньше. Но теперь она не проверяет, как я веду хозяйство. Мы просто пьём чай, болтаем о жизни, иногда вместе готовим — потому что мне интересно, а не потому что я обязана.

А тот балкон… Григорий повесил там кормушку для птиц и поставил удобное кресло с пледом. Теперь я иногда выхожу туда по утрам с кофе — не потому что заперта, а потому что хочу.

И это чувство — выбора, свободы — дороже всего.