Оля открыла дверь квартиры своим ключом и весело сообщила из коридора:

Оля повернула ключ в замке и, войдя в прихожую, бодро окликнула:
— Я дома!
Из комнаты вышел Михаил, подхватил у жены тяжёлый пакет и нахмурился:
— Опять сама тащила? Могла позвонить, сказал бы, что купить.
— Да ничего страшного, — улыбнулась она, снимая пальто. — Курицу со скидкой ухватила, думаю, стоит ещё парочку взять и заморозить. Потом удобно будет разделать…
Муж хотел что-то сказать, но замялся, словно подбирал слова:
— Слушай… Мария Григорьевна просила, чтобы мы к ней заглянули. Говорит, разговор важный.
— Ты опять полку не там прибил? — усмехнулась Оля.
— Нет, Оль, на этот раз не в этом дело, — Михаил вздохнул.
Ольга постучала в дверь матери. Белая краска на ней ещё сияла свежестью, но у девушки перед глазами вдруг вспыхнули воспоминания: старая дверь, болтающаяся на одной петле, мать, забившаяся в угол и шепчущая брату просьбы не трогать её.
— Мам, не спишь? — осторожно позвала она.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Мария Григорьевна с покрасневшими глазами и припухшими веками.
— Господи, что случилось? — Оля схватила мать за руки.
— Егор возвращается… — тихо произнесла она и достала из кармана помятую телеграмму. — Срок кончился.
Ольга взяла бумажку, посмотрела на мужа, но слова застряли в горле. Михаил, державший на руках маленького Павлика, растерянно переводил взгляд с тёщи на жену.
Через несколько минут они уже сидели за кухонным столом. Мария Григорьевна то и дело вздыхала, пытаясь держаться, а Ольга, нахмурившись, смотрела в одну точку.
— Дочка… вам, наверное, стоит подумать о переезде, — мать наконец нарушила тишину. — Я боюсь за вас. Не знаю, каким он вернётся.
Михаил встал и прошёл к окну:
— Значит, не на заработках был… Понятно.
— Я хотела сказать тебе раньше, Миша, но… — тихо добавила Ольга.
— Но промолчала. Ну что ж, спасибо, что приютили, дали крышу над головой… — голос его звучал жёстко.
Молчание повисло тяжёлое. Каждый думал о своём.
— Он же мой сын, — заговорила наконец Мария Григорьевна. — Если понадобится, я сама с ним останусь. Мне не жалко.
— Мама! — выдохнула Оля.
— Здесь я смогу хотя бы присматривать за ним, — добавила женщина.
— Присматривать? — Михаил резко обернулся. — Разве тогда уследили? Он же всё в доме ломал, пока полиция отказывалась забирать, а больница не принимала. Я этот взгляд его до сих пор помню.
— Может, он изменился, — прошептала Оля.
— А может, ты знала, что он вернётся, и просто ждала? — Михаил прищурился.
— Даже если и ждала — это мой сын. И я не откажусь от него.
Оля резко поднялась:
— Я поняла. Тут дело не только в страхе за нас. Ты всегда его выбирала, мам. Егор от первого брака, а я — от второго. С ним ты жила любовью, со мной — из обязанности.
— Неправда! — возразила мать. — Я вас одинаково люблю.
— Да? — Оля горько усмехнулась. — Я в больнице лежала и ждала тебя, а ты сначала к Егору поехала. Потом уж, на следующий день, заглянула ко мне.
Мария Григорьевна опустила глаза и ничего не ответила.

 

Кухня будто сжалась от молчания. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу и создавали ощущение, будто сама погода знала о тяжести происходящего.
Михаил взял сына на руки, прижал к себе и сказал, не поворачиваясь к женщинам:
— Мы не можем жить в одном доме с человеком, которому верить нельзя.
— Но ведь это твой шурин, — попыталась возразить Мария Григорьевна.
— Он для меня никто, — отрезал Михаил.
Ольга сжала ладонями виски. Всё происходящее казалось сном, от которого невозможно проснуться.
— Мам, ты хоть понимаешь, что просишь? Мы годами пытались выстроить здесь жизнь, каждый угол Михаил своими руками сделал уютным. А теперь… теперь ты говоришь: « Собирайтесь и уходите ».
— Я не гоню вас, — прошептала мать. — Я просто… боюсь. Я знаю, на что он способен.
— А я думаю, ты надеешься, что всё будет иначе, — Оля посмотрела на неё пристально. — Что он придёт и станет другим. Но люди не меняются.
Мария Григорьевна отвернулась, словно не могла выдержать взгляда дочери.
— Я не брошу сына, — произнесла она твёрже. — Он кровь от моей крови.
— А я твоя дочь, — выдохнула Оля, чувствуя, как в груди поднимается боль, похожая на давний ком обиды.
Михаил, всё это время молчавший, вдруг резко поставил сына на стул и повернулся к тёще:
— Хорошо. Если он возвращается, и вы хотите быть рядом — это ваш выбор. Но я не позволю рисковать своей семьёй. Значит, уезжаем.
— Миш… — Ольга протянула руку, но он уже начал складывать вещи ребёнка в сумку.
В глазах матери блеснули слёзы. Она хотела что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле.
И тут раздался стук в дверь. Глухой, тяжёлый, будто кто-то бил кулаком с силой.
Оля вздрогнула. Михаил застыл, держа в руках маленькую куртку Павлика. Мария Григорьевна побледнела.
— Это… не может быть… — прошептала она.
Стук повторился.

 

Стук повторился, теперь уже громче, настойчивее. Михаил поставил сына за спину, жестом велел Оле не приближаться к двери.
— Миша… — дрожащим голосом прошептала Ольга. — А вдруг это он?
— Кто ж ещё так ломится, — сухо ответил муж и, посмотрев на тёщу, добавил: — Вы же знали, что он вернётся.
Мария Григорьевна прижала ладони к груди, словно пыталась унять бешеный ритм сердца.
— Рано… Я думала, он предупредит… ещё время должно было быть.
Третий удар в дверь прозвучал так, будто сейчас сорвёт замок. Павлик расплакался.
— Тсс, малыш, тихо, — Ольга прижала сына к себе.
Михаил подошёл к двери и, не открывая, громко спросил:
— Кто там?
За дверью повисла пауза. Потом глухой голос, с хрипотцой, произнёс:
— Мам, открой. Я пришёл.
Мария Григорьевна словно сжалась и шагнула вперёд, но Михаил встал у двери, перекрывая проход.
— Не спешите. Сначала надо решить, стоит ли ему сюда входить.
— Ты что, с ума сошёл?! — воскликнула мать. — Это же мой сын!
— А у меня здесь ребёнок! — Михаил повысил голос. — И я отвечаю за его безопасность!
В квартире повисла тяжёлая тишина. С той стороны снова постучали, но уже мягче, будто человек устал.
— Мам… я замёрз, — прозвучало тихо.
Ольга посмотрела на мать, потом на мужа. Внутри её боролись два чувства: ужас перед прошлым и жалость к тому, кто стоял сейчас за дверью.
— Миша, — тихо сказала она, — давай хотя бы посмотрим.
Муж медленно, со злостью и тяжёлым вздохом, провернул замок. Дверь приоткрылась.
На пороге стоял мужчина в поношенной куртке, с усталым, осунувшимся лицом. В глазах — тень, не дающая понять, что в нём больше: усталости или опасности.
— Ну здравствуйте, — произнёс он, пытаясь улыбнуться. — Не ждали?
Мария Григорьевна кинулась к нему и обняла, прижавшись щекой к его груди.
Оля сделала шаг назад, крепче прижимая Павлика. Михаил смотрел на Егора, не отводя взгляда, как зверь, охраняющий свою территорию.
И в этот момент Оля впервые отчётливо поняла: отныне их жизнь никогда не будет прежней.

 

Егор снял ботинки у порога, будто чувствовал себя дома, и прошёл на кухню, оглядываясь на стены, мебель, детали.
— Ну, смотрю, всё изменилось… уютно стало, — хмыкнул он, — раньше тут… разруха была.
Михаил сел напротив, не сводя с него глаз.
— Да, изменилось. Я менял. Своими руками.
— Это похвально, — будто не заметив холодного тона, отозвался Егор. Он достал из кармана пачку сигарет, но, встретив взгляд Оли, спрятал обратно. — Извините. Привычка.
Мария Григорьевна хлопотала у плиты, как будто хотела заглушить неловкость: достала хлеб, достала чай. Но её движения были нервными, руки дрожали.
Павлик, сидя на стуле, исподлобья наблюдал за незнакомым мужчиной и вдруг спросил:
— А вы кто?
Все замерли. Егор улыбнулся натянуто, но глаза его оставались холодными:
— Я твой дядя.
Мальчик прижался к Оле, и та инстинктивно обняла его, не ответив ни слова.
Михаил, не отводя взгляда, сказал:
— Ты пришёл, и мы тебя выслушаем. Но учти: здесь ребёнок. И если хоть что-то пойдёт не так…
— Да понял я, понял, — перебил Егор. — Не маленький. Я своё уже отмотал, мне больше туда не хочется.
— А что ты теперь собираешься делать? — осторожно спросила Ольга.
Егор пожал плечами:
— Не знаю. Работу найти… может, в стройку пойду. У меня руки ещё помнят.
Михаил усмехнулся, но без веселья:
— Руки помнят — ломать. Я стены штукатурил, что ты когда-то кулаками пробивал.
Мария Григорьевна резко повернулась к нему:
— Хватит! Не начинай при ребёнке.
— Пусть лучше сразу знает, — Михаил встал и поставил чашку на стол. — Я не собираюсь делать вид, что мы тут одна дружная семья.
Егор смотрел на него внимательно, не мигая. Потом тихо сказал:
— Ты меня боишься.
— Я тебя презираю, — ответил Михаил.
Воздух в кухне стал таким густым, что, казалось, дышать стало невозможно.
Оля вдруг поняла, что больше всего её пугает не резкость Михаила и не прошлое Егора, а то, что в глубине души мать снова смотрит на сына так, как когда-то — с надеждой.
И именно эта надежда была страшнее всего.

 

Вечер прошёл словно во сне. Сначала все сидели за столом, но разговор не клеился. Михаил отвечал односложно, Ольга молчала, сжимая руки на коленях. Егор будто пытался казаться спокойным: говорил о тюрьме вскользь, шутил не к месту, расспрашивал про город. Но в его голосе то и дело сквозила резкая нотка, от которой у Оли внутри всё сжималось.
Когда ребёнок заснул, Михаил уложил его в кровать и вернулся на кухню. Там сидел Егор, прикрыв глаза и крутя в пальцах зажигалку. Щёлк… щёлк… щёлк… Металлический звук эхом отдавался в тишине.
— Ты бы перестал, — сухо сказал Михаил.
Егор открыл глаза и усмехнулся:
— Нервирует?
— Тут ребёнок спит, — вмешалась Ольга. — И… это неприятно.
Тот пожал плечами и сунул зажигалку обратно в карман.
Мария Григорьевна тем временем застилала ему диван в зале, словно всё это было в порядке вещей. Её руки дрожали, но в голосе звучала натянутая бодрость:
— Ничего, устроимся как-нибудь. Главное, что теперь семья в сборе.
Оля посмотрела на мать с недоумением и отчаянием. В её взгляде был немой вопрос: «Ты серьёзно?» Но мать не заметила или сделала вид, что не замечает.
Ночь тянулась мучительно долго. Михаил ворочался рядом, не сомкнув глаз. За стенкой скрипел диван — Егор ворочался, что-то бормотал себе под нос.
Под утро Оля вдруг проснулась от звука шагов на кухне. Осторожно приоткрыла дверь спальни. В полутьме виднелся силуэт Егора. Он стоял у холодильника, держа в руках нож для хлеба. Несколько секунд просто вертел его в пальцах, глядя в пустоту.
У Оли пересохло в горле. Она хотела позвать Михаила, но не смогла издать ни звука.
Через мгновение Егор положил нож обратно, налил себе воды и вернулся к дивану. Но это короткое видение врезалось в сознание, как предвестие беды.
Когда утром семья снова собралась за столом, Оля смотрела на брата и думала только об одном:
«Он не изменился. Просто научился улыбаться».

 

Утро началось с мелочи, но мелочь сразу превратилась в искру.
Ольга жарила яичницу, Михаил наливал сыну молоко. Егор, зевая, вышел в майке и спортивных штанах, уселся за стол и протянул руку к тарелке Павлика.
— Дай сюда, малой, яичницу я съем, а тебе мать ещё нажарит, — сказал он, не спрашивая.
— Нет! — Павлик прижал тарелку к себе и посмотрел на мать испуганными глазами.
— Егор! — резко сказала Ольга. — Это ребёнку.
— Да ладно, что вы, я пошутил, — усмехнулся брат, но глаза блеснули нехорошо.
Михаил поставил стакан и медленно повернулся к нему:
— В этом доме никто не тронет моего сына. Запомни раз и навсегда.
Тишина была такой, что слышно было, как часы на стене отстукивают секунды. Егор прищурился, но улыбку не убрал:
— Ну ты сразу на дыбы, зять. Я ж не собирался… просто пошутил.
— У тебя чувство юмора больное, — отрезал Михаил.
Мария Григорьевна в панике подала Егору чистую тарелку, пытаясь сгладить момент:
— Ешь, сынок, я сейчас колбасы нарежу…
— Спасибо, мама, — он взял вилку, будто ничего не произошло.
Но для Ольги всё уже произошло. Она видела, как Павлик тихо прижался к Михаилу, как муж сжал кулаки под столом, стараясь не сорваться. Внутри неё всё кричало: это только начало.
После завтрака Михаил надел куртку.
— Я ухожу на работу. — Он задержал взгляд на жене и добавил: — Держи дверь закрытой. Никого не впускай и не выпускай без меня.
Егор ухмыльнулся:
— Ты что, надзирателем себя возомнил?
— Если понадобится — да, — твёрдо ответил Михаил и ушёл, громко хлопнув дверью.
В квартире стало тяжело дышать.
Егор вальяжно развалился на диване, закурил прямо в зале, хотя знал, что в доме не курят. Дым поплыл по комнате.
— Ты специально? — спросила Ольга, сжимая кулаки.
— А что такого? — Егор выпустил струю дыма. — Это мой дом тоже. Я здесь вырос.
— Теперь это наш дом. И тут есть правила.
— Правила? — он посмотрел на неё долгим взглядом, который напомнил ей давние кошмары. — Ну что ж, посмотрим, чьи правила окажутся крепче.
Мария Григорьевна попыталась вмешаться:
— Дети, пожалуйста, не ссорьтесь…
Но Оля уже знала: ссоры — это только начало.

 

Вечером Михаил вернулся усталый, но в глазах у него сразу вспыхнуло раздражение: в квартире стоял запах табака. Он бросил взгляд на зал — пепельница с окурками красноречиво говорила сама за себя.
— Я же предупреждал, — сказал он низким голосом, снимая куртку.
Егор ухмыльнулся и, не вставая с дивана, откинулся назад:
— Да расслабься, зять. Всего пара сигарет.
— В этом доме — никаких сигарет, — отрезал Михаил. — Здесь ребёнок живёт.
Егор медленно поднялся. Теперь они стояли друг напротив друга.
— Ты тут гость, как и я. Не забывай.
Михаил прищурился:
— Ошибаешься. Я этот дом от пола до потолка перестроил. Я здесь каждый угол своими руками сделал. А ты… всё ломал. Разницу улавливаешь?
Тень пробежала по лицу Егора, улыбка исчезла. Несколько секунд он молчал, и напряжение было таким, что Ольга готова была закричать. Но вдруг брат снова ухмыльнулся и развёл руками:
— Ладно. Не буду больше. Мир?
Он протянул руку.
Михаил посмотрел на неё, но не двинулся.
— Мир зарабатывают поступками, а не словами.
Мария Григорьевна вскочила, словно боялась, что в следующую секунду начнётся драка:
— Всё! Хватит! Я не выдержу, если вы сцепитесь!
Егор сел обратно и отвернулся, а Михаил, тяжело вздохнув, прошёл на кухню.
Ольга подошла к мужу и тихо сказала:
— Он играет. Проверяет, кто сильнее.
— Я знаю, — ответил Михаил. — Но в этой игре он не понимает одного: у меня есть, что защищать.
Ночь снова выдалась тревожной. Павлик ворочался во сне, будто чувствовал напряжение взрослых. Оля лежала без сна и слушала: то скрип дивана, то шаги на кухне.
А утром произошло первое по-настоящему тревожное.
Ольга зашла в детскую — и увидела, что у кровати сына стоит Егор. Он смотрел на спящего мальчика, склонив голову набок, и будто бы улыбался.
— Что ты здесь делаешь? — сорвалось у неё.
Егор обернулся, спокойно, как ни в чём не бывало:
— Да просто смотрел. Давно детей маленьких не видел.
Оля прижала Павлика к себе, хотя он ещё спал, и в этот момент в груди её затвердело одно решение: если Михаил скажет уезжать — она уедет.
Потому что брат больше не казался человеком. Он был тенью из прошлого, которая снова поселилась в их доме.

 

На третий день после возвращения всё стало другим. Егор уже не выглядел гостем. Он вёл себя так, словно дом принадлежал ему: то включал телевизор на полную громкость, когда Павлик засыпал, то брал еду из холодильника, не спрашивая.
Утром Оля застала его на кухне — он резал хлеб тем самым ножом, который она видела у него ночью. Хлебные крошки были рассыпаны по всей столешнице, рядом стояла недопитая бутылка пива.
— Ты с утра начал? — тихо спросила она.
— А что, нельзя? — огрызнулся Егор. — Я дома.
— Ты в гостях, — поправила Оля.
Он резко поставил нож на стол и посмотрел ей прямо в глаза:
— Ошибаешься, сестрёнка. Это моя квартира. Я тут родился. Ты — гостья.
Сердце Оли ухнуло вниз. Она хотела ответить, но в этот момент проснулся Павлик, и она бросилась к нему, лишь бы не продолжать.
К вечеру вернулся Михаил. Увидев на столе бутылки, он мрачно нахмурился:
— Значит, уже начал пить. Ясно.
— Да что ты заладил: пить, курить… — Егор встал, качаясь, и шагнул ближе. — Тебе какое дело?
— Прямое, — Михаил шагнул навстречу. — У меня сын растёт.
— А может, ты слишком много о себе возомнил, зять? — голос Егора стал опасно тихим. — Думаешь, ты тут хозяин?
Оля бросилась между ними:
— Хватит! Оба!
Михаил остановился, но по глазам видно было — ещё чуть-чуть, и он сорвётся. Егор же усмехнулся, снова развалился на диване и с видом победителя сказал:
— Вот и правильно. Пусть женщина решает.
Мария Григорьевна стояла в дверях, бледная, сжала руки так, что побелели пальцы. Она ничего не сказала — и это молчание было страшнее любых слов.
В ту ночь Оля не спала вовсе. Ей всё время казалось, что Егор снова бродит по квартире. И каждый шорох отзывался в груди колотящимся страхом.
Она поняла: это не просто игра. Это — захват. Медленный, осторожный, но неотвратимый.

 

Последняя капля случилась вечером, когда Егор вернулся домой навеселе. Дверь он распахнул с такой силой, что зеркало в прихожей дрогнуло.
— Эй, зять! — прокричал он, шатаясь. — Поговорим по-мужски?
Михаил сидел за столом, помогал Павлику собирать кубики. Он встал медленно, спокойно, но в его взгляде было столько стали, что Оля поняла — теперь это всерьёз.
— Сначала вытри ноги, — холодно сказал он.
Егор расхохотался:
— Смотри, какой правильный! Думаешь, я тебя боюсь? Это мой дом! Мой! — Он ткнул себя в грудь. — А ты тут никто.
Он шагнул вперёд, но Михаил остановил его рукой, толкнув в грудь. Егор качнулся назад, в глазах сверкнуло что-то дикое, старое, знакомое.
— Хватит! — Оля крикнула так, что даже Павлик вздрогнул. — Здесь живёт ребёнок! Если хоть пальцем тронешь его или Михаила — я вызову полицию!
— Полицию? — Егор злобно оскалился. — Ты против брата?
— Я за семью, — твёрдо ответила она, обнимая сына. — Но семья — это не ты.
Михаил шагнул ближе и посмотрел прямо в глаза Егорy:
— Убирайся. Сегодня же.
Тишина звенела. Мария Григорьевна закрыла лицо руками и плакала, не вмешиваясь.
Егор, сжав кулаки, будто хотел ударить, но вдруг опустил руки, криво усмехнулся и сказал хрипло:
— Ладно. Не хотите меня — и не надо. Обойдусь.
Он схватил куртку и, хлопнув дверью так, что вся квартира содрогнулась, ушёл.
Долго в квартире стояла тишина. Лишь Павлик спросил тоненьким голоском:
— Он не вернётся?
Ольга прижала сына к себе и, впервые за много лет, посмотрела на мать прямо, без страха и без просьбы:
— Если он вернётся, дверь ему больше не откроем.
Михаил положил руку ей на плечо. Он не сказал ни слова, но в этом молчании Оля почувствовала главное: они устоят.
И впервые с того дня, как пришла телеграмма, она смогла дышать свободно.