Свекровь называла моего сына «плебеем» и потребовала тест ДНК, чтобы выгнать нас.

Свекровь объявила моего сына «чужим» и потребовала ДНК-тест. Я согласилась, но на своих условиях — проверим и её мужа.
— Я не позволю «родовое гнездо» чужаку! — воскликнула свекровь, когда мы оказались у неё на кухне. — Ты его нагуляла! — и повела нас в лабораторию, будто на парад.
— Игорь, посмотри! — серебряная ложка со стуком упала на фарфор. — Видишь, как он держит вилку? Как пролетарий!
Элеонора Павловна, в шёлковой блузке с кружевным жабо, сидела во главе стола, словно королева на приёме у англичан, а не в панельной кухне. Лицо её скрывали толстый слой пудры и тщательная маскировка возрастных пятен — отвращение и трагизм читались во всём её облике.
Мой пятилетний сын Ваня застыл с котлетой на вилке. Блюдо было вкусное — дедушкина кулинария, Элеонора Павловна на кухне не работала — но под взглядом «бабушки-графини» есть было невозможно.
— Мам, ну он же ребёнок, — тихо сказал Игорь, уткнувшись в телефон. Он старался быть невидимкой: сорок лет, а перечить матери так и не научился.
— Ребёнок — чистый лист! — воскликнула свекровь. — А что у вас написано? «Колхоз»? Наташа, — повернувшись ко мне, она почти насмешливо разглядела меня. — Меня смущает его внешность.
Я аккуратно нарезала огурец.
— Что именно?
— Всё! — театрально взмахнула рукой Элеонора Павловна. — Нос картошкой! У нас, у Завадских, профиль всегда был греческий. А уши? Лопухи! А это… — она скривилась на Ваню, который в тот момент громко отхлебнул компот. — Генетика размывается! Я свою породу не узнаю!
Тест ДНК или квартира?
Свекор Виктор Петрович сидел у окна, где курить было проще. Он редко говорил, выполняя в семье роль молчаливого наблюдателя и «подсобника» — всю жизнь завод, теперь такси, теперь молча терпел капризы жены.
— Вы намекаете? — спросила я спокойно, хотя внутри горело.
— Никаких намёков, милочка, — выпрямилась свекровь. — Я собиралась оформить дарственную на эту квартиру на внука… Но теперь сомневаюсь.
Тишина висела на кухне. Квартира юридически принадлежала ей. Мы вкладывали силы и деньги, но документы оставались на Элеоноре Павловне.
— Я не оставлю родовое гнездо кукушонку, — твердо сказала она. — Надо быть уверенной, что в венах ребёнка течёт наша кровь.
Игорь поднял глаза:
— Мам, ну Ваня же на меня похож, посмотри…
— Глаза карие! А у тебя серые! У Наташи зелёные! — торжествовала свекровь.
Я тихо напомнила: «У моего отца карие».
— Вот! — с победой в голосе. — Пролетарские гены! Наташа, квартира — это серьёзно, нужен тест ДНК.
Игорь молчал, будто изучал содержимое тарелки.
— Игорёк? — позвала я мужа.
— Наташ… может, сделаем? Маме важно, давление скачет… — сказал он виновато.
Я поняла: я одна. Красивый, добрый, но бесхребетный.
Группа крови, голый король и одетая королева
Ночью я не спала. Лежала, слушала, как Игорь мирно спит рядом. Ему было спокойно — спокойствие мамы важнее.
Я подошла к кухне, посмотрела на старое свадебное фото Элеоноры Павловны и Виктора Петровича: она — королева, он — простой парень с улыбкой. В голове вдруг сложилась картина.
Группы крови.
— У Игоря четвёртая.
— У Элеоноры Павловны — первая.
— У Виктора Петровича — вторая.
Открыла таблицу наследования — комбинация невозможна. Биологически.
«Родовое гнездо», «чистота крови», «порода» — а королева… без основы.
Утром я была спокойна, как сфинкс.
— Элеонора Павловна, — сказала я громко, — я согласна на тест.
Она сияла.
— Но с условием, — продолжила я.
— Какое? — удивилась она.
— Проверяем всех: я, Ваня, Игорь… и вы с Виктором Петровичем. Полная генетическая картина. Древо семьи Завадских.
Элеонора Павловна задумалась, идея ей понравилась: документ, рамочка, подтверждение дворянских корней.
— Хорошо… — кивнула она. — Витя, собирайся, в лабораторию. Докажем нашу породу!

 

В лаборатории нас встретила девушка в белом халате, улыбка которой казалась слишком профессиональной, чтобы быть искренней. Элеонора Павловна тут же заняла центр внимания.
— Ну что, милочка, где мой золотой конверт с ДНК? — поинтересовалась она, словно говорила о модной сумочке.
Я показала все пробирки: наши, Ванины, Игоря. — И ваши, с Виктором Петровичем, тоже.
Свекровь окаменела. — Что? Мои? Зачем?!
— Чтобы проверить, что «чистота породы» действительно сохраняется через поколения, — спокойно ответила я. — Без вашей пробы древо будет неполным.
Виктор Петрович тяжело вздохнул и буркнул что-то про «чёртову науку», но всё же передал свои пробирки. Я заметила, как свекровь чуть побледнела.
— Наташа, вы уверены? — спросила она, и в голосе прозвучало что-то вроде тревоги, скрытой за величием.
— Абсолютно. — Я улыбнулась самой мягкой улыбкой, какую смогла собрать утром. — Пусть лаборатория решит, кто есть кто.
Процесс занял несколько часов. Свекровь не отходила от стола, делала пометки в блокноте, будто присутствие сотрудников лаборатории не имело значения. Она тихо шепталась с девушкой в халате, а иногда громко вставляла комментарии:
— Я бы на вашем месте проверила дважды! И снова дважды!
Ваня тем временем научился балансировать на стуле, съедая печенье, и постоянно спрашивал:
— Мама, они нас не съедят?
Я улыбнулась. — Нет, сыночек, только проверят твою ДНК.
Когда пришли результаты, Элеонора Павловна взяла конверт и медленно открыла. Сначала она посмотрела на свой результат, потом на Виктора Петровича. Потом — на нас.
— Ну что ж… — начала она величественно. — Похоже, что… наша порода… жива! — Она сделала театральную паузу. — Ваня — наш!
Ваня радостно вскрикнул и запрыгал по кухне. Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться.
— Это же… — продолжала свекровь, — невозможно! Но… результат есть результат.
Игорь наконец поднял голову от телефона, осторожно улыбаясь. — Ну, мама, теперь всё спокойно, да?
— Спокойно… — согласилась я, и тихо добавила: — Пока мы не повесим ваше фото рядом с нашим генетическим древом.
Свекровь сделала театральный вздох, потом кивнула. — Ладно… пусть будет. Но знайте, Наташа, что теперь это ваша заслуга: вы доказали нашу породу.
А я думала про себя: «Да, родовое гнездо — теперь официально наше, и кукушонок точно остался в семье».
Виктор Петрович тихо усмехнулся, и я впервые увидела в его глазах лёгкую иронию: будто он всё это время знал, что свекровь — королева без короля, и теперь королевство наконец обрело разумного арбитра.
Ваня с улыбкой обвёл всех взглядом. — Значит, я настоящий Завадский?
— Настоящий, — ответила я, прижимая его к себе. — И никогда не забывай, кто твои родители.
Свекровь же села обратно во главе стола, взяла чашку кофе и сказала с величием:
— Ладно, маленький пролетарий. Будем надеяться, что ты оправдаешь наши ожидания.
А я улыбнулась про себя. Маленький «пролетарий» точно знал, что родовое гнездо теперь безопасно.

 

На следующий день мы устроили небольшой «генетический праздник». Свекровь настояла на особом порядке: все должны были собраться в столовой, как на официальное собрание рода Завадских.
— Ну что ж, — произнесла Элеонора Павловна, расправив спину и поправив жабо, — теперь мы можем официально считать, что наша порода сохранена.
Я, Ваня и Игорь сидели на стульях, пытаясь не засмеяться. Ваня всё время шептал мне на ухо:
— Мама, а если я стану супергероем, меня тоже признают Завадским?
— Признают, — отвечала я. — Но только если будешь есть овощи, а не котлеты бабушки.
Свекровь, заметив наш шепот, строго хмыкнула:
— Наташа, это не шутки! Семейная честь — дело серьёзное!
Тут Виктор Петрович, тихий и незаметный весь праздник, внезапно вставил:
— Да, родовое гнездо — дело серьёзное… Но, может, хватит драматизировать до состояния комедии?
Элеонора Павловна посмотрела на него так, словно хотела ударить веером. Но потом — как по волшебству — улыбнулась:
— Ах, Витя… всё-таки вы знаете, как с этим справляться.
Я почувствовала облегчение. Наконец-то кто-то в этой семье сказал что-то здравое.
Ваня, наблюдая за всем происходящим, вдруг воскликнул:
— Мама! Мы теперь настоящие Завадские!
— Да, сыночек, — сказала я, прижимая его к себе. — Настоящие и официальные.
Элеонора Павловна кивнула, словно подтверждая свой статус верховного арбитра генетической чистоты.
— Ладно, — сказала она величественно, — будем считать это уроком для всех. Чистота породы важна, но… — она посмотрела на меня с неожиданной мягкостью, — иногда разум и смелость важнее.
Игорь тихо вздохнул, улыбаясь своей привычной улыбкой: «Наконец-то мир».
А я поняла: родовое гнездо действительно спасено. Маленький Ваня, Игорь и я — теперь официально наша маленькая крепость.
И в глубине души я улыбнулась, представляя, как через несколько лет мы будем смеяться над всеми этими «генетическими драмами», а Ваня, возможно, будет сидеть за столом, как маленький король Завадских, с уверенностью, что его родовое гнездо — действительно его.
Элеонора Павловна же всё ещё пыталась держать величие, но теперь уже с ноткой уважения — к смелости невестки, к сыну и к маленькому «пролетарю», который оказался настоящим Завадским.

 

Прошёл месяц после «генетического триумфа». Квартира, которую свекровь когда-то называла «родовым гнездом», теперь жила своей жизнью: Ваня рисовал по стенам карандашами (мы осторожно делали вид, что это «генетическое искусство»), Игорь наконец позволял себе смеяться над мамой, а я тихо радовалась, что на кухне теперь царит относительное равновесие.
Элеонора Павловна всё ещё сохраняла королевский вид: кружевное жабо и шёлковая блузка никуда не исчезли. Но теперь она иногда подмигивала Ване, когда он громко хохотал, разбрызгивая сок.
— Наташа, — сказала она однажды утром, наливая себе кофе, — ты знаешь… этот мальчик… он забавный. Даже уши у него вроде бы не «лопухи».
Я улыбнулась. — Ваня растёт, бабушка. И, знаешь, он ваш настоящий Завадский.
— Ну, да, — согласилась свекровь, слегка смягчившись. — Но учти, Наташа, порода требует дисциплины.
— Обещаю, — ответила я, скрывая улыбку.
Виктор Петрович, тихо сидевший у окна с газетой, наконец сказал:
— Может, хватит драматизировать. Главное, чтобы мальчик счастлив.
Элеонора Павловна на мгновение задумалась… и кивнула.
Теперь «родовое гнездо» выглядело по-настоящему семейным: в нём были котлеты, смех, случайные следы карандашей на стенах и маленькая победа над абсурдной идеей о «чистоте крови».
И каждый раз, когда Ваня с радостным восторгом объявлял: «Я Завадский!», я знала, что мы победили. Не в лаборатории, а здесь — дома, среди обычных людей, со всеми их странностями, смехом и любовью.

 

Прошло ещё пару недель. Элеонора Павловна всё так же ходила по кухне в шёлковой блузке с кружевным жабо, но теперь она иногда попадала в комичные ситуации, которых раньше себе не позволяла.
Однажды она решила «контролировать качество котлет» и сама взяла лопатку. Но, пытаясь перевернуть первую котлету, споткнулась о край коврика и чуть не упала — прямо на кастрюлю с картофельным пюре.
— Мама! — вскрикнул Игорь, вставая со стула. — Всё в порядке?
— Всё под контролем! — отрезала она, вытирая пот с лба, но пюре уже разлетелось по полу, а котлета… мягко говоря, пережила «генетическую проверку» с последствиями.
Ваня громко хохотал:
— Бабушка! Ты настоящая Завадская, но смешная!
Элеонора Павловна замерла, посмотрела на него… и, к нашему удивлению, тоже рассмеялась.
— Ладно, — сказала она, вытирая руки о полотенце. — Если мальчик считает меня смешной, значит, всё в порядке. Пусть будет.
Даже Виктор Петрович тихо усмехнулся, как будто говорил: «Наконец-то они все нормальные».
С этого дня кухня превратилась в настоящий центр семейной жизни: котлеты, смех, мелкие катастрофы и маленькие радости. А Элеонора Павловна? Она всё ещё сохраняла величие, но теперь иногда позволяло себе падать в обморок от смешного, а не от «генетического разложения рода».
Ваня, сидя на стуле с кусочком пирога, улыбался и говорил:
— Я Завадский!
— Настоящий, — соглашались мы все, — и с юмором, что важнее всего.
И в этот момент я поняла: родовое гнездо теперь по-настоящему наше — со всеми странностями, смехом и любовью, которые никто и никогда не сможет проверить тестом ДНК.