Скупой муж

— Сегодня у нас гречка. Мне три ложки, тебе две, пацану — одна. Запомнила?
— Поняла, Ваня, — едва слышно отозвалась Мария Ивановна.
— Картошки шесть. Две твои, три мои, одна — сыну. Никаких лишних!
— Ясно, Ваня.
— Масло только в сковороду. На хлеб не трать, — буркнул он, аккуратно срезая тончайший кусочек.
На краю бескрайней тайги, где зимой только белые медведи да вьюги, а летом мошка да комары, притаился маленький поселок лесозаготовителей. Дома тут одинаковые, серые, будто кто-то раскидал их по лесу наугад. Шел шестой десяток, вся страна строила светлое будущее, а здесь время будто застывало.
Главным центром жизни был леспромхоз — там работали все: и старики, и молодежь. Жили небогато, но и не бедствовали — северные надбавки выручали.
В одной из этих одинаковых двухэтажек, в тесной квартирке на первом этаже, обосновалась семья Кузнецовых. На первый взгляд — ничего особенного, простая советская семья. Но стоило переступить их порог — и ты попадал в царство бережливости, доведенной до абсурда.
Хозяин дома, Иван Петрович, — долговязый, сухощавый, с хмурым взглядом. На работе его уважали: мастер своего дела, строгий, справедливый. Но дома он превращался в настоящего скупца. Сосед как-то в шутку сказал ему:
— Вань, ты бы хоть раз улыбнулся, а то лицо треснет.
С тех пор Иван целую неделю с ним не разговаривал — экономил даже на улыбке.
Жена его, Мария Ивановна, была полной противоположностью. Когда-то — красавица, душа компании, теперь же стала тише воды, ниже травы. Работала бухгалтером в конторе, считала копейки, словно по привычке перенесла эту сухую педантичность и в жизнь.
Сын, Сережа, рос мальчишкой неглупым, но забитым. Старался не попадаться отцу на глаза, потому что всегда находилось за что получить нагоняй: то кусок хлеба толще обычного отрежет, то лишний раз в школе на киносеанс попросится.
Соседи перешептывались: мол, Кузнецов совсем с ума сошел. У Петровых — телевизор, у Сидоровых — ковер, а у этих пустые стены и сундук под замком в коридоре. В сундуке, словно в казне, хранились крупы да картошка, отмеренные строго по норме.
Каждое утро Иван Петрович открывал сундук, бренчал ключами и проводил «раздачу пайка».
— Сегодня гречка. Мне три ложки, тебе две, пацану одна. Ясно?
— Ясно, Ваня, — шептала жена.
— Масло — только для жарки. Хлеба не касаться!
Сережа, стискивая кулаки, слушал все это и кипел внутри, но молчал — любое слово могло обернуться наказанием.
В школе он сторонился праздников и дней рождения: подарки покупать — деньги тратить.
— Друзья — это роскошь, — учил его отец. — Запомни: настоящему мужику роскошь ни к чему.
Однажды Сережа принес домой бездомного котенка.
— Ты что, рехнулся? — взвыл Иван Петрович. — Кормить чем будешь? Своей порцией?
— Я сам меньше буду есть, — пробормотал мальчик.
— Вон его отсюда! — приказал отец.
Мария Ивановна молча смотрела, как сын со слезами выносит котенка на улицу. В тот вечер она поняла: они теряют Сережу.
Позже, когда мальчик уснул, Мария решилась на разговор.
— Ваня, может, хватит во всем так зажиматься? У нас зарплата нормальная, мы не голодаем. Сережке куртка нужна, ботинки новые. Он из всего вырос.
— Перебьется, — отрезал муж. — Пусть носит старое.
— Но дети смеются над ним! Ты хочешь, чтобы его в школе за нищего держали?
Иван встал, навис над ней.
— Я лучше знаю, что нужно моему сыну. Он обязан понимать цену деньгам.
— Но ты же его губишь! Он становится… таким же, как ты!
Она не успела договорить — по щеке обожгло: он ударил.
За дверью, притаившись в своей комнате, Сережа тихо плакал.
Годы пролетели. Сережа окончил школу, уехал учиться в техникум. Жил в общежитии, каждую копейку считал, как и отец учил. Но оттого казался чужим среди сверстников.
Однажды сосед по комнате, Витька, позвал его в кино.
— Пошли, чего ты?
— Денег нет, — буркнул Сережа.
— Да ладно, ты ж стипендию только получил…

Сережа смутился, отвел глаза.
— Лучше я дома останусь, книжку почитаю.
Витька только рукой махнул:
— Ну ты и чудак…
Так постепенно Сережа отдалялся от ребят. Он учился хорошо, но в душе сидел тот же холод и расчет, что вбил в него отец. Каждая трата — мучение, каждый рубль — как потеря части себя.
Но однажды все изменилось.
В техникуме объявили субботник. После работы ребята собрались в общаге, кто-то достал гитару, чай заварили. Сережу сначала звали, но он отказался. Потом случайно выглянул в коридор — и увидел ее.
Девушка с соседнего курса — Оля. Она смеялась так звонко, что у Сережи в груди что-то дрогнуло. Он давно не слышал такого смеха — не насмешки, не иронии, а чистого, искреннего веселья.
Оля заметила его взгляд и улыбнулась:
— Ты чего стоишь, как чужой? Иди к нам!
Сережа покраснел, хотел было отказаться, но ноги сами вынесли его в комнату. Сел в угол, слушал. Ребята шутили, пели. И впервые за долгое время он почувствовал — так вот оно, настоящее тепло. Без расчетов, без норм и ограничений.
В ту ночь он долго не мог уснуть. В голове крутились слова отца: «Друзья — роскошь». Но почему тогда рядом с Олей он чувствовал себя живым?
Письма из дома приходили редко. В основном — от матери. Она писала коротко: «Живы-здоровы, работаем. Береги себя». Между строк Сережа чувствовал — ей плохо. С каждым письмом почерк становился все мельче и неровнее.
Отец же писал один раз, и то только для того, чтобы напомнить:
«Стипендию не транжирь. Считай каждую копейку».
Сережа бумагу смял и выбросил.
Через год он решился. Купил (впервые в жизни — сам, без совета отца!) билет в кино и пригласил Олю. Она удивилась, но согласилась.
После сеанса они гуляли по заснеженным улицам. Сережа рассказывал о своем детстве — о сундуке под замком, о нормированных ложках крупы, о котенке, которого выгнал отец.
Оля слушала молча, а потом взяла его за руку.
— Ты не обязан быть таким, как он.
Эти слова ударили сильнее, чем когда-либо говорил отец.
Когда Сережа закончил техникум и получил распределение, домой он уже не вернулся. Устроился работать в городе, снял комнату, продолжал встречаться с Олей.
Отец узнал об этом от соседей и разразился письмом:
«Ты обязан помогать семье! Деньги пересылай! Мы тебя растили не для того, чтобы ты чужим людям в карман тратил!»
Сережа долго держал конверт в руках. Потом порвал на мелкие кусочки и выбросил.
Мария Ивановна однажды все же приехала к сыну. Постаревшая, усталая, с глазами, полными тоски.
— Сережа… — тихо сказала она. — Ты, наверное, осуждаешь меня? Что я молчала столько лет… что не защитила тебя.
— Мам, — он обнял ее. — Я не сержусь. Я понимаю.
Она плакала, уткнувшись ему в плечо.
А дома Иван Петрович по-прежнему отмерял ложки крупы и замыкал сундук на замок. Соседи уже не смеялись — жалели. Он ходил угрюмый, одинокий, никому не нужный.
Сам того не понимая, он остался в пустой квартире — среди своей картошки, круп и ржавого замка.
И вот тогда, возможно впервые, он осознал: самое ценное давно ускользнуло, как песок сквозь пальцы.
Но было уже поздно.

Прошло несколько лет. Сережа устроился в городскую работу, жизнь начала налаживаться: зарплата нормальная, друзья появились, и, главное, рядом была Оля. Он наконец-то учился доверять людям и позволять себе радость без оглядки на каждую копейку.
Мария Ивановна, увидев сына, почувствовала, что надежда еще жива. Она часто вспоминала дни, когда приходилось молчать, сжимая боль в груди, когда отец воспитывал Сережу не заботой, а страхом.
Однажды ночью Мария Ивановна, не выдержав, позвонила в родной поселок.
— Ваня… — тихо начала она. — Может, хватит? Посмотри на себя, на Сережу…
На той стороне провода — тишина. Иван Петрович, казалось, не знал, что сказать. Потом проронил сухо:
— Я… я просто хотел, чтобы он понял цену деньгам.
— А ты понял цену счастья? — спросила она, с трудом удерживая слезы. — Цену того, что теряется навсегда, если закрывать сердце?
Иван Петрович положил трубку. В тишине его квартиры лишь старый сундук, полупустой и запыленный, напоминал о потерянном времени.
Сережа, спустя годы, иногда думал о доме детства, о сундуке, о точных ложках гречки и картошки. Он понимал: отец делал это не из злобы, а из собственной паранойи и страха. Но он больше не хотел, чтобы эта тирания формировала его жизнь.
Он помог матери переехать к себе, дал ей свободу. Она впервые за десятилетия смогла дышать без страха.
А Иван Петрович? Он остался в своем маленьком мире, среди скопленного имущества и привычки к контролю. И хотя порой ему снились образы сына и жены, он уже не мог их догнать.
История семьи Кузнецовых оставила след в каждом из них, но для Сережи она стала уроком: деньги не равны счастью, а любовь и свобода — ценнее любых сундуков, замков и экономии.
И может быть, где-то там, в заснеженном городе, под ярким светом витрин, Сережа впервые позволил себе улыбнуться без оглядки на правила и привычки прошлого.