Это вам не съёмная квартира! Быстро собрали свои пожитки и марш отсюда!

— Это вам не гостиница! Собрали своё добро — и сию же минуту покинули помещение! — почти вытолкнула незваных жильцов тётя Валя.
— Ох, Танька, чтоб тебя… Это что у вас тут за бедлам? — растерянно выдохнул сосед из-за двери, выглядывая на шум.
— Тётя Валя, ну вы чего так кричите? — Татьяна стояла босиком посреди прихожей, полотенце наброшено на плечо, глаза округлились. — Мы просто порядок наводим. Что вы так всполошились?
— Какой ещё порядок? — Валентина Петровна говорила негромко, но так твёрдо, что будто стены подрагивали. — Это я у себя порядок привожу. И чтоб ваших вещей тут не было! Немедленно!
Тётя Валя, шестидесятилетняя вдова, только утром добрела из своего дачного домика под Рыбинском. Осень стояла унылая, промозглая; электричка гремела на стыках, дула как из холодильника. В пакете — банки с огурцами, связка грибов, старый телефон, который окончательно разрядился. Она ехала домой, представляя, как поставит чай, подстелет коврик и в тишине посидит в кресле. Но вместо уюта обнаружила в квартире чужой быт.
Уже с порога пахло незнакомыми духами. На стене — блестящее зеркало, которого не было. В комнате — телевизор, не её, и оттуда кто-то надрывался: «Ты вообще мужчина или нет?!»
На кухне — кружки с глупыми надписями и сковорода, где шкворчали котлеты.
— Тётя Валя… вы же разрешили, — неуверенно протянула Таня. — Вы ж в прошлый раз сказали: «Мне там одной делать нечего, живите, если хотите». Мы решили, что вы это и имели в виду — поживём пока, пока вы на даче.
— Разрешила? — хмыкнула Валентина Петровна. — Да когда я такое говорила? Много на себя берёшь, милая!
Она сняла платок, поправила седые волосы и глянула так строго, что Татьяна сразу замолкла.
Из комнаты выглянул Сергей — плотный, небритый, в спортивках, с отверткой в руке.
— Здравствуйте, Валентина Петровна. Давайте спокойно. Мы ведь ненадолго. У Тани брат свою комнату сдаёт, нам деваться было некуда. А вы всё равно в деревне обитаете…
— О-о, ненадолго… — голос Валентины дрогнул, но взгляд был как лёд. — Я в деревню ездить могу, а живу я здесь. И ключи вам я не вручала. Извольте объяснить, откуда они у вас взялись.
Татьяна мяла край полотенца, глядя в пол.
— Мама дала, — едва слышно сказала она. — У неё дубликат был. Она же сестра твоего покойного мужа.
— Вот как… — Валентина опёрлась о стул. — Клавдия, значит. Опять влезла, куда не просят.
Эту Клавдию она знала полжизни: улыбчива, услужлива — а по факту постоянно распоряжается чужими делами, как своими. Теперь, выходит, ещё и жильцов “поселила”.
— Ладно, — резко сказала Валентина. — Берёте вещи — и на выход. Пока я полицию не вызвала.
— Да вы что, тётя Валя! — нервно хохотнул Сергей. — Ну подумайте сами, куда нам идти? Осень же. А аренда — цены бешеные. Мы вам хоть за коммуналку отдадим.
— Деньги ваши мне не нужны. Мне нужно, чтобы вы исчезли с моей территории. Быстро.
Таня вспыхнула:
— Да вы неблагодарная! Если бы не мама, вы бы там на даче совсем одичали от тоски! Мы же тут ремонт сделали — чтобы вам уютно было! Стены переклеили, всё обновили! А вы нас как воров встречаете!
— Уютно?! — горько усмехнулась Валентина. — Да вы мои обои выбросили! А занавески? Это же память… муж ещё выбирал.
— Да старьё это ваше, тётя Валя! — воскликнула Татьяна. — Мы хотели, как лучше!
Сергей нервно постукивал отверткой по подоконнику, глядя в окно.
— Может, дело в другом? — проговорил он тихо. — Может, вы боитесь, что квартиру делить придётся? Алексей ведь обещал Тане долю. Все знали. А вы тут раз — и всё себе. Нехорошо это.
— Молодой человек, — Валентина выпрямилась, — квартира записана на меня. И если кто-то кому-то что-то «пообещал» за стаканом чая — это пустые разговоры. Всё. Дискуссия закрыта.
Таня покраснела, но упрямство взяло верх.
— Мы уйдём, — бросила она. — Вот уйдём — и сами потом страдать будете тут в одиночестве. Никому вы не нужны! Ни мне, ни маме — никому!
Слова резанули Валентину. Не потому что она боялась остаться одна — она к этому уже привыкла. А потому, что девчонка, чью детскую шапку она когда-то вязала и кому фрукты приносила, теперь говорила такое.
Она повернулась и тихо произнесла:
— Собирайтесь. Пока я ещё добрая.
К вечеру явился участковый, а с ним — соседка Вера с мужем Фёдором.
Вера, женщина без лишних церемоний, всплеснула руками:
— Ну, Валюш, я же говорила! Эти родственнички тебе покоя не дадут! Нельзя им ключи! Даже Клавдии!
— А что я могла? — тихо ответила Валентина. — Тогда муж… только похоронила. Я вообще ничего не соображала. Она сама сказала — «у меня пусть будут, чтоб не потерялись».
— О, конечно! — фыркнула Вера. — Теперь вот покой и потеряла.
Сергей и Татьяна сидели, как двоечники у директора. Сергей пытался шутить, но получалось плохо.
— Мы ведь не враги вам, Валентина Петровна… Мы же родные. Разве нельзя договориться?
— Родные без спросу двери не открывают, — сухо отчеканила она. — И ремонты не устраивают в чужой квартире.
Участковый записал пару строк в блокнот:
— Тут всё ясно. Собственница — Валентина Петровна. Значит, ребята, собирайте вещи и освобождайте помещение. По-хорошему.
Таня расплакалась:
— А куда? Куда нам идти? Мы всё вложили! Мы тут мебель купили, кровать поставили…

 

Слова Татьяны повисли в воздухе, как тяжёлая влажная тряпка. В кухне запах котлет оказался вдруг слишком густым, будто чужой запах тоже требовал выселения.
Валентина Петровна закрыла глаза на пару секунд — чтобы собрать саму себя в кучку. Когда открыла, голос её был спокойным, но холодным, как ноябрьская лужа.
— Мебель ваша — забирайте. Покупали? Значит, увозите. Я не держу.
Сергей вскинул голову:
— Как это — забирайте? Мы тут всё под себя сделали! Полки повесили, технику купили, ремонт в комнате — вы хоть видели?! А теперь — «забирайте»?
— Видела, — спокойно ответила она. — И всё равно — забирайте. Мне ваш ремонт не нужен.
Он сжал губы так, что побелели. Видно было — еле сдерживается.
Участковый, до этого молча листавший блокнот, поднял глаза:
— Молодые люди, ситуация простая. Хотите — судитесь. Но сейчас обязаны освободить помещение. Не доводите до плохого.
Сергей тихо выругался, но вслух уже ничего не сказал. Татьяна поднялась, вытирая рукавом мокрые щеки.
— Знаете что… — голос у неё дрожал, но в нём звучал странный вызов. — Вы ещё пожалеете. Вот увидите. Мы хотели как лучше. А вы нас попрали. Чужие вещи важнее, чем мы.
Тётя Валя чуть помедлила — будто хотела ответить мягче, — но потом лишь произнесла:
— Уходите.
Собирались они долго и тяжело. Каждая вещь, которую они снимали со стены или вытаскивали из шкафа, будто выдирала из квартиры кусок чужой жизни. Сергей ругался под нос, переворачивая коробки. Татьяна шмыгала носом, время от времени бросая на Валентину взгляд, полный упрёка — и, возможно, не только упрёка, но и обиды, и растерянности.
Вера со своим Фёдором стояли в коридоре, перешёптываясь.
— Ну надо ж такое… — шепнула Вера. — Пришли, обосновались, хозяйничают, как у себя. Дай им волю — вообще бы прописались.
Фёдор фыркнул:
— У нас бы попробовали.
Через час коридор наполнился коробками, сумками, рулонами постельного белья и разобранной кроватью. Сергей спустил телевизор, стоя на лестничной площадке — ругаясь, что ручки неудобные.
Таня подошла к Валентине. Смотрела долго, будто пытаясь разглядеть в ней ту тётю Валю, что когда-то читала ей сказки вслух.
— Если бы дядя Лёша был жив… — начала она.
— Если бы он был жив, — перебила Валентина, — он бы не позволил вам вот так войти в дом без спросу.
Таня вздохнула. Ресницы дрожали.
— Я всё равно не понимаю… Мы же думали, вы рады будете. Думали, вы увидите — всё новенькое, свеженькое… Мы хотели, чтобы вам хорошо было.
— Хорошо? — тихо повторила Валентина. — Хорошо — это когда приходишь домой и знаешь, что тебя не заменили. Не стерли. Не переставили, как ненужную табуретку.
Таня опустила голову.
— Вы ненавидели эти старые обои… — пробормотала она.
— Может, и ненавидела, — согласилась Валентина. — Но они были частью моей жизни. И моего мужа. И моей памяти. А вы всё это выбросили, как мусор.
Татьяна ничего не ответила. Только отвернулась и вышла за дверь, сжав пакет так, что побелели пальцы.
Сергей ушёл последним. Перед тем как закрыть за собой дверь, он обернулся:
— Вы сильно ошибаетесь насчёт нас. Очень. Но… ладно. Раз уж так.
Щёлкнул замок. Дверь закрылась.
Когда все разошлись — участковый, соседи, шумные коробки и ревущие голоса — в квартире наступила тишина. Холодная, пустая, будто стены сами обиженно отвернулись.
Валентина прошла по комнатам. На месте старого комода стояла блестящая полка из ИКЕА, а посреди комнаты зияло прямоугольное «пятно» на полу — контур от их кровати.
В углу валялся одинокий шуруп, блестящий как слеза.
Тётя Валя села на стул и долго смотрела в окно, где мягко падал вечерний снег — первый в этом году.
— Господи… — прошептала она. — И зачем всё это?
Она не знала — плакать или смеяться. Дом был снова её, но казался чужим. И самой себе она теперь тоже казалась немного чужой.

 

Утро наступило тихо. Валентина Петровна проснулась раньше обычного — будто дом сам подтолкнул её. Тишина была непривычной, будто кто-то выкрутил звук у мира. Даже часы тикали осторожно.
Она поплелась на кухню, поставила чайник. Открыла шкаф — а там на верхней полке стояли их кружки: «Муж и жена — одна сатана» и «Хозяин дома». Стояли так нагло и уверенно, будто принадлежат дому. Валентина поморщилась и сняла их, поставив отдельно, чтобы потом выбросить.
Но руки сами остановились. Какая-то тень сомнения мелькнула — не торопись. Потом разберёшься.
Она села за стол, налила себе горячий чай, но пить не стала — едва коснулась чашки, как раздался звонок в дверь.
Звонок был резким, требовательным, знакомым.
Клавдия.
Валентина вздохнула. Встала. Подошла. Дверь открыла лишь на цепочку.
Перед ней стояла Клавдия — пухлый шарф, губы в яркой помаде, пакеты в руках. Глаза круглые, будто она сама была жертвой происходящего.
— Ой, Валюш, ну что же это такое? — начала она жалобным голосом. — Мне Танька звонит, рыдает! Говорит: «Тётя Валя из дому выгнала, как собаку!» Ты что творишь-то, а?
— Угу, — сухо сказала Валентина. — Про то, как вы ключи раздавали, тоже рассказывала?
Клавдия поёрзала:
— Так это… по-семейному же хотела! Чтобы тебе не скучно было, чтобы квартира не пустовала. Молодёжь пусть поживёт, тепло, уютно! Они же как родные…
— Они мне как мебель, которую без спросу переставили, — буркнула Валентина. — Вошли в мой дом, будто в сарай. Разруху устроили.
— Да ладно тебе, — махнула рукой Клавдия. — Ты ж всё равно по дачам. Тебе какая разница, кто тут поживёт? Молодые люди, семейная пара, не алкаши. Они тебе ничего плохого не сделали! Только помогли!
Валентина даже не сразу нашла слова.
— Помогли? — медленно повторила она. — Ты видела, что они натворили? Обои мои сняли. Ковер выбросили. Занавески — те самые, которые Лёша любил… Всё перечеркнули.
Клавдия фыркнула:
— Ну так тебе уже шестьдесят! Пора что-нибудь менять! Не в музее жить-то!
Эти слова задели сильнее, чем брань.
— Это не музей, — тихо сказала Валентина. — Это мой дом. Моя жизнь. А вы вошли в неё сапогами.
Клавдия вздохнула, сложила руки на груди:
— Вот упрямая ты, Валюш… Всю жизнь такой была. Только о себе думаешь.
— О себе? — Валентина покачала головой. — Когда Лёша болел, кто возле него сидел? Ты? Или Таня? Или все ваши, которые теперь «родня»? Нет, я одна сидела. И всё терпела. И никого не звала, чтобы «весело было».
Клавдия на секунду растерялась. Потом нахмурилась.
— Ладно. Если ты не хочешь мира — так и скажи. Только знай: ты их позорно выгнала. Молодые теперь без гроша. Им теперь где жить? На улице?
— Они взрослые люди. Не дети, — ответила Валентина, захлопывая дверь сильнее, чем планировала. — Разберутся.
Цепочка звякнула, и квартира снова провалилась в тишину.
Однако тишина длилась недолго.
Часа через два раздался другой стук — настойчивый, тяжёлый. Валентина выглянула в глазок — и вздрогнула.
На площадке стояли две фигуры. Очень знакомые.
Сергей. И с ним — высокий мужчина в дорогом пальто, с портфелем.
Адвокат.
Валентина медленно открыла дверь.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказал Сергей ровно, почти холодно. Мелкой нервозности утреннего конфликта как не бывало. — Мы пришли обсудить вопрос цивилизованно.
Мужчина в пальто кивнул:
— Я представляю интересы гражданки Татьяны К. Вопрос касается совместно вложенных средств в помещение, а также устных обязательств умершего Алексея Петровича…
У Валентины перехватило дыхание.
— Какие ещё обязательства?
Адвокат раскрыл папку:
— По словам моей доверительницы, покойный обещал ей долю в объекте недвижимости, а также говорил о наследственных правах. Кроме того, молодые люди вложили свои финансы в ремонт комнаты. При определённых условиях они могут претендовать на компенсацию…
— Это… это бред, — прошептала Валентина, хватаясь за дверной косяк. — Никакой доли он не обещал. Мы с Алексеем прожили тридцать восемь лет. Квартира оформлена полностью на меня…
— Всё это мы и будем обсуждать, — мягко, но с нажимом сказал адвокат. — Я предлагаю решить всё мирно, без суда. Но если потребуется…
Сергей чуть ухмыльнулся. Едва заметно.
В этот миг Валентина ощутила, как что-то внутри неё сжимается в маленький камешек. Её дом, её память, её жизнь — всё вдруг показалось хрупким.
Она медленно выпрямилась.
— Ладно, — сказала она. — Поговорим.

 

Валентина Петровна пропустила гостей внутрь — иначе разговор стоял бы прямо на лестничной площадке, под недобрые взгляды жильцов. Она прошла на кухню, жестом пригласив их следовать за собой. Внутри всё ещё пахло остывшими котлетами, и почему-то этот запах теперь раздражал вдвойне — словно напоминал о чужом присутствии.
Адвокат аккуратно расстегнул пальто, положил портфель на стол и, не садясь, открыл кожаную папку.
— Давайте сразу к сути, Валентина Петровна. Мы не хотим конфликта. Вы — пожилой человек, одинокий…
— Я не одинокая, — резко перебила она. — У меня есть дом, есть соседи, есть жизнь. Одинокий — это не значит беспомощный.
Адвокат вежливо кивнул, но в глазах мелькнула тень недовольства.
— Разумеется. Однако ситуация, увы, сложилась так, что мои доверители понесли значительные затраты, в том числе материальные, в связи с проживанием в вашем помещении. Они утверждают, что действовали с вашего согласия. Кроме того…
Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть вес своих слов:
— …существуют показания свидетелей о том, что ваш покойный муж действительно говорил о намерении передать часть имущества Татьяне. Возможно, неформально, без документов — но в ряде случаев это тоже учитывается.
Сергей стоял чуть позади, скрестив руки. Нервничал ли он? Нет. Он будто наслаждался ситуацией — чувствуя, что теперь всё иначе: теперь он не «гость», а почти равная сторона переговоров.
Валентина усмехнулась — устало, но горько:
— Показания свидетелей… Это Клавдия, да? Кто ещё? Она у нас и про инопланетян может рассказать, если надо.
Адвокат позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку:
— Список я пока не раскрываю. Но поверьте, заявления не пустые.
Валентина медленно обошла стол и наконец села, положив руки на колени. Она казалась спокойной — но под спокойствием что-то дрогнуло. Сильная женщина вдруг услышала угрозу потерять своё единственное убежище.
— Скажите прямо, — тихо, но твёрдо сказала она. — Чего вы хотите? Деньги? Компенсацию? Квартиру? Или чтобы они вернулись и здесь жили?
Сергей открыл рот, но адвокат поднял руку, беря всё под контроль:
— Мы хотим урегулирования. Первое: вы компенсируете расходы на ремонт и мебель. Второе: обсуждаем возможность предоставления временного проживания до конца зимы. Взамен мы отказываемся от любых претензий на имущество.
— То есть, — перевела Валентина, — я должна платить им… за то, что они самовольно влезли в мою квартиру, выкинули мои вещи и сделали ремонт без спроса?
Адвокат аккуратно перелистнул документы:
— Они исходили из доверия. Из того, что вы не возражали. Есть показания, что вы сами говорили: «Живите пока». Татьяна уверена…
— Татьяна уверена, — с горечью повторила Валентина, — что «пока» означает «вечно».
Сергей ядовито усмехнулся:
— Ну а что? Вам же одной тяжело.
Она подняла глаза на него — и этот взгляд был уже не просто строгим, а стальным, ранящим.
— Знаешь, Сергей… Одинокой быть — не позор. Позор — жить за чужой счёт, прикрываясь жалобами.
Он хотел что-то сказать, но адвокат жестом остановил его.
— Валентина Петровна, — начал он мягче, — давайте без эмоций. Сумма компенсации небольшая, примерно…
Он ткнул пальцем в смету.
— …двести сорок тысяч рублей.
Валентина едва не задохнулась.
— Это… это грабёж средь бела дня!
Адвокат развёл руками:
— Договоримся — и вопрос закрыт. Не договоримся… пойдём в суд. И тогда ситуация может затянуться. Нервы, расходы, экспертизы…
Его голос звучал мягко, но за мягкостью была сталь.
Тишина повисла над столом. Часы на стене тиканьем будто отсчитывали секунды до взрыва.
И вдруг — кто-то снова постучал в дверь.
Резко, требовательно. Почти кулаком.
Валентина вздрогнула.
— Кто там ещё?.. — устало спросила она и пошла в коридор.
Открыла дверь — и замерла.
На пороге стояла Вера — соседка. Губы поджаты, глаза сверкают. Рядом — её муж Фёдор и ещё двое жильцов из подъезда. И у всех один вид — они явно слышали достаточно, чтобы быть недовольными.
— Валентина Петровна, — сказала Вера, — а что это у вас тут происходит? Я слышала, ты к адвокату обращаться собираешься, а тут адвокат уже у них! Что они удумали?
Она шагнула внутрь, как танк.
— Если эти ваши жильцы на нашу Валю с судом полезут — мы все пойдём свидетелями. Все, понял? — ткнула она пальцем в Сергея. — Мы знаем, кто вам ключи дал, знаем, как вы сюда вселились. И знаем, что Валя вас не звала.
Фёдор хмыкнул:
— Ну попробуйте у неё что-нибудь отсудить. Мы тоже в суд придём. Посмотрим потом, как вы запоёте.
Адвокат слегка побледнел — он явно не ожидал такого сопротивления. Сергей напряжённо сжал зубы.
— Так что, — заключила Вера, размахивая полотенцем, словно боевым знаменем, — собирайте свои бумажки и марш отсюда. Пока вас самих не вынесли.
Валентина стояла в стороне, ошеломлённая, но в глазах её впервые за всё утро мелькнуло что-то похожее на облегчение. Она не была одна. За её спиной стояли стены — и люди. Те самые соседи, которых она иногда считала шумными, назойливыми, но… честными.
Адвокат поспешно закрыл папку.
— Мы продолжим обсуждение… позже, — сказал он сухо.
— Позже — это никогда, — отрезала Вера.
Сергей бросил на Валентину мрачный взгляд:
— Вы ещё пожалеете.
— Это мы посмотрим, — холодно ответила она.
Дверь за ними хлопнула.
Квартира снова стала тихой. Но теперь тишина была другая — крепкая, надёжная, как стена, за которой есть кому встать.

 

Адвокат и Сергей ушли, но после их визита квартира долго не приходила в себя — словно стены сами прислушивались, не вернутся ли они. Даже воздух казался скомканным.
Вера с Фёдором ещё немного повозмущались, покивали Валентине, пообещали «если что — зови» и ушли. Дверь за ними закрылась, и дом наконец выдохнул.
Но Валентина Петровна — нет.
Она сидела на табуретке и перебирала шнурок от старого халата, как будто тот был ниткой, на которой держится вся её жизнь.
— Господи… — шептала она. — Что же происходит?
В голове вертелись слова адвоката, угрозы Сергея, слезы Татьяны… и обещания, которых её Лёша никогда не давал. Она знала это точно. Да и если бы давал — сказал бы ей.
Но сомнение всё равно прокралось. Маленькое, гадкое: «А вдруг…»
Она решительно встала. Схватила ключи. Надела пальто. Шарф оставила — некогда было.
Нотариальная контора была на другом конце города — маленькое помещение, пахнущее бумагой и старой мебелью. На стене висели фотографии сотрудников: суровые лица, очки, строгие причёски.
Женщина за столом подняла голову:
— Вам по наследственным вопросам?
— Да, — сказала Валентина. — У меня… сложилась ситуация. Мне нужно посмотреть документы по наследству мужа. Ну, копию. Проверить кое-что.
Клерк спросила паспорт, долго что-то искала в компьютере, листала журналы. Потом поднялась, сходила в архивную комнату.
Валентина всё это время стояла, не находя себе места, перебирая пальцами ремешок сумки.
Через несколько минут клерк вернулась — с папкой.
— Вот. Наследственное дело Петрова Алексея Ивановича. Передача имущества супруге — в полном объёме. Завещания нет. Дополнительных распоряжений тоже.
— Точно? — Валентина сглотнула. — Никаких записей? Ни доверенностей? Ни обязательств? Он… он никому ничего не оставлял? Не обещал?
Клерк развела руками:
— Ничего. Чисто. Всё наследство оформлено на вас.
Валентина уселась на стул, будто ножки ослабли. Папка стояла перед ней как доказательство её здравого смысла — и как приговор всем тем, кто пытался её запугать.
— Спасибо… — выдавила она.
Но уже у выхода клерк тихо добавила:
— Если кто-то утверждает обратное — это мошенничество. Вы осторожны будьте.
Эти слова застряли у Валентины в груди.
Мошенничество.
Не «ошибка». Не «заблуждение».
И это слово больно ударило.
На улице уже темнело. Снег шёл большими хлопьями, ложился на пальто, таял на лице. Валентина стояла, вдыхая холодный воздух, и впервые за долгое время почувствовала в себе что-то похожее на силу.
«Не дам я им дом отнять. Не дам», — думала она.
С этими мыслями она повернула к дому.
Но возле подъезда её уже ждали.
Сергей. Один. В руках — пакет. Мокрый снег лип к его волосам, он нервно переминался с ноги на ногу.
Увидев Валентину, он шагнул вперёд.
— Нам нужно поговорить.
Валентина остановилась, но ближе не подошла.
— С адвокатом уже поговорили. Дальше — по закону.
Сергей тяжело выдохнул.
— Да оставьте вы адвоката. Я сам. Лично. По-человечески.
Он поставил пакет на землю.
Пакет распухший, тяжёлый. Изнутри торчал край старой занавески. Той самой — голубой, с мелкими ромашками, что когда-то висела у Валентины в спальне.
— Это что? — спросила она напряжённо.
— Мы… — Сергей отвёл глаза. — Мы… не всё выбросили. Часть ваших вещей на чердаке оставили. Я подумал… Вдруг пригодится.
Он замолчал, не находя слов. Снежинки падали на его плечи, таяли, стекали.
— Татьяна беременна, — вдруг выпалил он.
Валентина вздрогнула.
Тишина вокруг будто сгущалась.
— Она… с утра узнала. Перед тем как вы нас выгнали. И ей плохо стало. Я её сейчас к матери увёз. Она плачет. Говорит, что вы нас ненавидите. Что… что ребёнок её вам врагом будет.
— Не надо так говорить, — прошептала Валентина.
— Вы не понимаете, — отчаянно продолжал Сергей. — Нам идти некуда. Денег нет. Танька в отпуске не работала, я на подработках… Я… я не хочу суда. И она не хочет. Но мы… мы реально не знаем, что теперь делать.
Он вытер снег с лица.
Теперь он не казался наглецом. Он казался усталым, растерянным мужчиной, который впервые за долгое время сказал правду.
— Валентина Петровна… — он посмотрел на неё слишком честно. — Я тогда ляпнул лишнего. Про долю. Про наследство. Я… соврал. Да. Потому что психанул. Из-за страха. Из-за дурацкой гордости. Таня о наследстве — это всё Клавдия ей в уши лила. Мы… мы не собирались на вас нападать. Честно.
Он опустил голову.
— Но если вы нас выгоните до конца… мы реально пропали.
Снег тихо падал.
Улица дышала холодом.
Пакет с голубой занавеской стоял между ними, как символ того, что было потеряно — и что всё ещё можно попытаться вернуть.
Валентина долго молчала.
Потом тихо, едва слышно сказала:
— Завтра. Приходите завтра. Одна Татьяна. Без адвокатов. Я с ней поговорю.
Сергей поднял голову — будто в этот миг кто-то включил свет.
— Правда?.. Завтра?
— Завтра, — повторила Валентина.
Он кивнул, поднял пакет, протянул ей.
— Это… вам.
Она взяла.
И впервые за последние дни почувствовала, как что-то внутри неё сдвинулось — не полностью, не до конца, но чуть-чуть. Как маленькая трещинка в большой стене.

 

На следующее утро Валентина Петровна проснулась раньше будильника — хотя будильника у неё никогда и не было. Просто организм знал: сегодня будет непростой день. Она долго сидела на краю кровати, сжимая в руках тот самый голубой тюль, который Сергей вечером вернул. Ткань пахла пылью, чужими руками, но всё же была родной.
— Что же ты со мной делаешь, жизнь… — тихо сказала она.
Она решила: никаких истерик. Никакой злобы. С Таней нужно поговорить так, чтобы та наконец услышала.
Только вот Валентина сама не знала — хочет она примирения или просто ясности.
Татьяна пришла к одиннадцати, одна, как и просили. На пороге стояла — бледная, усталая, в той самой куртке, что всегда была ей на размер больше. Глаза красные, отёкшие. В руках — пакет с документами, очевидно, собранными в спешке.
— Можно? — спросила она тихо.
— Заходи, — ответила Валентина, отступая в сторону.
Они прошли на кухню. Валя достала две кружки, поставила чайник. Хотя сама понимала — чай тут мало что решит.
— Садись, — сказала она.
Таня села, подогнув под себя пальцы — жест детский, который она делала, когда боялась выговора.
Молчали они долго. Только чайник шумел, набирая пар.
— Я вчера у нотариуса была, — наконец сказала Валентина, не глядя на девушку. — Документы по наследству посмотрела.
Татьяна осунулась:
— Я… я не знала, честно. Мама говорила… Она сказала, что Алексей обещал. Я ей верила. Я думала… кто, если не она?
Она вытерла глаза.
— Если бы я знала, что это враньё, я бы никогда не позволила Серёже говорить такие вещи.
Валентина покачала головой.
— Не надо сваливать всё на маму. Ты сама могла спросить. Сама могла подумать. Это ведь моя квартира. Мой дом. Почему вы решили, что можете просто войти, даже не позвонив?
Татьяна прикусила губу.
— Мы… думали, вы разрешили. Вы тогда… ну… вы были растерянная. Такая печальная. Сказали: «Мне там одной делать нечего, живите пока». Мы подумали… ну… может, вы хотите, чтобы в доме кто-то был. Чтобы не пустовал.
— Так пустовал или жил? — Валентина подняла глаза. — Ты сама-то понимаешь разницу?
Татьяна уставилась в стол.
— Я не хотела вас обидеть, — сказала она сипло. — У меня… правда… сердце болит, что так вышло. Я вчера узнала, что беременна… И всё навалилось сразу. И ремонт, и деньги, и Серёжа злится, и мама давит… А вы… вы как кость в горле. Я не знаю, почему я на вас сорвалась.
Она всхлипнула.
— Я просто испугалась. Мне страшно. Я сама как ребёнок ещё… а теперь вот — своё будет. И мне казалось, что весь мир против нас.
Валентина слушала, внимательно, почти без эмоций. Но внутри у неё что-то теплилось — то ли жалость, то ли понимание, то ли воспоминание о себе молодой.
— Знаешь, Таня… — тихо сказала она. — Я ведь тоже беременная была, когда мы с Лёшей начинали. И тоже боялась. И тоже никто не помогал. Но мы никому не ходили в дом без спросу. И чужие вещи не выбрасывали.
Татьяна всхлипнула:
— Я виновата… Я знаю.
— Виновата, — согласилась Валентина. — Но не одна. Сергей в этой истории тоже не ангел. И твоя мама тоже постаралась.
Таня кивнула. Тихо. Соглашаясь.
— Я не хочу суда, — прошептала она. — Не хочу ругаться. Я… просто хочу, чтобы вы знали: я не враг вам. Я… я вас люблю. Вы же меня с детства знаете. Я у вас Новый год встречала. Помните? Вы мне шарфик связали… голубой…
Валентина вздохнула.
Шарфик она помнила. И помнила Таньку — маленькую, смешную, с косичками. А теперь перед ней сидела взрослая женщина, но растерянность в глазах осталась прежней.
— Зачем вы хотели судиться? — спросила Валя спокойно.
Таня закрыла лицо руками.
— Потому что мы подумали, что вы нас ненавидите… И что вы нас просто выгоняете, чтобы избавиться. Я не знала, что делать. Сергей сказал, что так правильно. Что надо «бороться». Что вы… что вы нам должны. Я была в панике. У меня всё внутри путалось.
Она уткнулась в ладони и тихо плакала. Без крика, без истерики — просто слёзы, которые копились слишком долго.
Валентина медленно подошла, села рядом, протянула ей салфетку.
— Чего вы хотите теперь? — наконец спросила она.
Таня вытерла слёзы.
— Мы хотим… просто время, — прошептала она. — Немного. Два месяца. Пока мы найдём квартиру… Пока я встану на учёт… Пока Сергей подработку найдёт… Мы не будем мешать. Мы не тронем ваши вещи. Мы… мы готовы платить коммуналку. Только не выгоняйте нас сейчас. Пожалуйста.
Она подняла на Валентину глаза — и это не была манипуляция. Это была настоящая просьба.
Валентина молчала долго.
Очень долго.
И наконец сказала:
— Твоя мама должна прийти. Лично. И объяснить, зачем она отдала ключи. И если она будет врать — всё, разговор закончен.
Таня замерла.
— Она… не любит, когда её прижимают…
— А это меня не волнует. Хочешь мирового? Пусть приходит.
Татьяна кивнула, хотя по лицу было видно — боится.
— Хорошо. Я… я скажу ей. Она придёт.
Валентина поднялась.
— Тогда решим.
Последние слова прозвучали как приговор. Или как надежда.
На что — пока не знал никто.
Таня ушла тихо, осторожно закрыв дверь.
Валентина осталась в кухне одна.
Чайник так и не был включён.
Она сидела, обняв пакетом спасённую занавеску, и думала только об одном:
Клавдия придёт. И вот тогда всё и станет ясно.

 

Клавдия пришла спустя два дня. Валентина Петровна едва открыла дверь — и уже поняла: скандала не избежать. Сестра покойного мужа стояла на пороге, надушенная, уверенная, губы поджаты — как всегда, когда собирается «ставить всех на место».
— Здрасьте, Валя. Я пришла, раз уж ты там решила меня вызвать, — начала она с порога. — Только сразу скажу: я никому ничего не должна. Это квартира Алёшина, и я имею право…
— Ты имеешь право зайти и поговорить спокойно, — перебила Валентина. — Всё остальное обсуждать поздно.
Клавдия вошла, стукнув каблуками, как будто подчёркивая своё превосходство. Татьяна стояла в прихожей — бледная, нервная. Сергей пришёл позже, но вёл себя удивительно тихо, почти скромно.
Они сели в кухне — втроём, как на семейном суде.
Валентина Петровна сразу сказала:
— Ты отдала дубликаты ключей от моей квартиры. Без разрешения. Без предупреждения. Почему?
Клавдия бросила быстрый взгляд на Таню.
— Девчонка попросила. Что мне, жалко было, что ли? Она же почти как дочь мне. И вообще, Алёша хотел, чтобы они тут жили. Он мне сам говорил.
— На кухне говорил? — уточнила Валентина.
Клавдия замолчала. Пропала уверенность. На секунду.
— Ну… говорил. Не помню когда. Но говорил.
— Бумаги где? — спокойно спросила Валентина.
— Какие ещё бумаги? Мы что, не семья? — Клавдия возмущённо подняла брови.
И вот тут Сергей вмешался — неожиданно разумно:
— Клавдия, хватит. Мы тут и так еле сидим. Не было никаких бумаг. Я видел документы у нотариуса. Всё оформлено на Валентину Петровну. Нам надо признать ошибку.
Таня бросила на него благодарный взгляд — впервые за долгое время.
Клавдия же вспыхнула:
— Как это — ошибка?! Я хотела как лучше! Чтобы дом не пустовал! Чтобы Таня не моталась по углам! Чтобы…
— Чтобы командовать, — перебила Валя. — Как всегда.
Тишина накрыла кухню.
И вдруг Клавдия сдулась, словно воздух вышел. Она опустила глаза и вдруг сказала — не скандально, а устало:
— Я… боялась, что ты квартиру продашь. И тогда Таня… она ведь без угла. Ты одна, Валя, тебе проще. А ей… куда? Я хотела подстраховать.
Это было единственное честное, что она сказала за всю жизнь.
Валентина тихо вздохнула.
— Если бы ты просто поговорила со мной… если бы ты не воровала ключи… если бы вы не ломились без спроса… я бы сама предложила вам помочь. Таня мне не чужая.
Татьяна всхлипнула.
— Прости, тётя Валя… Пожалуйста. Мы… мы всё неправильно сделали.
Клавдия подалась вперёд:
— Так что? Ты их оставишь? Я же говорила — они хорошие. Молодые.
Но Валентина покачала головой:
— Жить — нет. После всего — нет. Нельзя так. Дом — это не проходной двор и не времянка. Но время… я дам.
Таня подняла глаза.
— Сколько? — спросила она тихо.
— Два месяца. Как просила. Без скандалов. Без гостей. Без ремонта. Без самоуправства. Ты бережёшь мои вещи. Я не лезу в ваши дела. И после двух месяцев вы съезжаете. Это моё последнее слово.
Татьяна с облегчением закивала, даже расплакалась снова — но уже иначе, светлее.
Сергей поднялся, протянул Валентине руку — неожиданно искренне:
— Спасибо вам. Правда. Мы обязаны вам. И… мы будем вести себя по-человечески. Обещаю.
Она кивнула.
Клавдия встала последней. И впервые за сорок лет не сказала ни упрёка, ни язвительного замечания.
— Я… тоже виновата, — выдохнула она. — Прости, Валя.
— Хорошо, — сказала Валентина. — Давайте жить дальше. Спокойно.
ЭПИЛОГ
Через два месяца Таня и Сергей съехали. Нашли недорогую квартиру на окраине. Сергей устроился на нормальную работу. Таня стала на учёт, животик уже заметен. Они иногда заходили к Валентине — тихо, уважительно, по звонку.
А весной родилась девочка — светленькая, спокойная.
И когда Татьяна впервые принесла малышку, осторожно, словно драгоценность, и сказала:
— Это вам… первая осенняя. Мы в честь вас её так назвали.
Валентина Петровна долго стояла, смотрела на крошечное лицо и ощущала, как что-то мягко тает внутри.
Обида ушла.
А дом снова наполнился жизнью — но уже новой, правильной.