Я поехал к матери, тебя перевоспитать надо, — сказал муж, забирая деньги.

— Поеду к матери, тебя, видно, перевоспитывать пора, — бросил Иван, сгребая деньги со стола. А когда вернулся, замер у калитки, не веря глазам.
В Сосновке, крошечной деревушке, где каждый двор был на виду, а чужаков запоминали годами, Ольга жила с мужем уже шестой год. Здесь не было тайн: знали, кто с кем в родстве, у кого сколько земли и какое хозяйство.
Сосновка насчитывала едва ли полсотни жителей. Все выросли бок о бок, вместе ходили в школу, вместе старели.
С Иваном Ольга поженилась шесть лет назад. Свадьбу сыграли скромную — человек тридцать собрались в сельском клубе. Столы ломились от домашних угощений, магнитофон надрывался, а танцы не стихали до рассвета.
Тогда казалось, что всё сложилось как надо.
Иван трудился механизатором в совхозе неподалёку. Ольга в основном занималась домом, а чтобы иметь свои деньги, брала заказы — шила шторы, постельное бельё, иногда платья. Доход был небольшой, зато регулярный.
Жили без шума и страстей. Не богато, но и не бедствовали.
По крайней мере, первые три года всё шло именно так.
Дом, в котором они обосновались, принадлежал Ольге. Он достался ей ещё до замужества — после смерти тёти. Небольшой, с огородом, сараем и всеми бумагами, аккуратно сложенными в старом серванте.
Тётя Валентина ушла из жизни восемь лет назад. Детей у неё не было, а из всей родни только Ольга не забывала дорогу к её дому — приезжала, помогала по хозяйству, привозила продукты и лекарства.
Незадолго до смерти тётя вызвала нотариуса и оформила завещание, по которому дом и участок переходили племяннице.
— Ты одна была рядом, — сказала она тогда. — Значит, тебе и быть хозяйкой.
После похорон Ольга без спешки оформила наследство, переписала недвижимость на себя. Все документы — свидетельство о собственности, техпаспорт, межевание — лежали в серванте в горнице.
Выходя замуж за Ивана, она сразу расставила границы:
— Дом мой. Он по завещанию. Это моя личная собственность. Ты ведь понимаешь?

Иван тогда кивнул, почти не слушая. Для него это не имело значения — или он так думал. В первые годы он действительно не лез в бумаги и не задавал лишних вопросов. Дом есть дом, крыша над головой, огород — всё как у людей.
Но со временем что-то начало меняться.
Сначала — мелочи. Иван стал чаще ворчать, что денег не хватает, что Ольга «сидит дома», что могла бы найти «нормальную работу», а не возиться со своей машинкой. Хотя именно её заказы не раз выручали, когда у Ивана задерживали зарплату.
Потом появились разговоры про мать.
— Мама говорит, что в семье всё должно быть общее, — как бы между делом бросал он. — А у нас что? Дом вроде как твой, деньги — тоже твои.
Ольга не спорила. Она просто напоминала:
— Я ничего у тебя не отнимаю. Ты знал, на что шёл.
Иван хмурился, но замолкал.
Настоящий перелом случился в тот день, когда Ольга получила крупный заказ — шитьё штор для дома в райцентре. За работу ей заплатили сразу. Деньги она положила в ящик серванта — туда, где всегда хранила сбережения.
Вечером Иван молча взял купюры.
— Мне надо к матери съездить, — сказал он, не глядя. — Она считает, что тебя перевоспитать пора. Совсем ты зазналась со своим домом.
Ольга онемела.
— Это мои деньги. Я их заработала.
— Мы семья, — отрезал Иван. — Значит, всё общее.
Он собрался и уехал, оставив после себя тишину и ощущение пустоты.
Два дня от него не было ни звонка, ни сообщения. На третий Ольга приняла решение.
Она достала из серванта папку с документами. Перебрала их медленно, будто заново убеждаясь: дом — её, земля — её, и никто не имеет права решать за неё.
Когда Иван вернулся, уже под вечер, он остановился у калитки и замер.
Во дворе стоял чужой замок.
На двери — новая табличка: «Частная собственность».
Свет в окнах горел, но дверь не открывалась.
Иван постучал. Потом ещё раз. Сердце неприятно кольнуло.
Из дома вышла Ольга. Спокойная. Собранная. Совсем другая.
— Ты чего? — выдавил он. — Это же мой дом.
Ольга посмотрела на него внимательно, без злости.
— Нет, Иван. Это мой дом. И я больше не позволю решать за меня — ни тебе, ни твоей матери.

Иван стоял у калитки, будто врос в землю. Он снова дёрнул за ручку — безрезультатно. Замок был настоящий, тяжёлый, не из тех, что ставят «на время».
— Оля, ты что творишь? — голос его сорвался. — Давай поговорим по-человечески.
— Мы уже поговорили, — спокойно ответила она. — Когда ты забрал мои деньги и уехал.
Из дома вышла соседка Марья Петровна — как всегда, вовремя. В Сосновке ничто не оставалось незамеченным.
— Ой, Ваня, а ты что тут? — прищурилась она. — Дом-то Ольгин, она хозяйка. Документы у неё в порядке.
Иван побледнел.
— Это семейное дело.
— В семье по-разному бывает, — вздохнула Марья Петровна. — Только силой тут ничего не решишь.
Ольга вернулась в дом и вынесла пакет.
— Здесь твои вещи. Забери.
— Ты меня выгоняешь? — не веря, спросил он.
— Я защищаю себя, — ответила она. — Я устала жить с ощущением, что меня можно переделать, как сломанную деталь.
Иван молчал. Впервые за долгое время ему нечего было возразить.
Он забрал пакет и ушёл, не оглядываясь. Калитка за ним закрылась тихо, но для Ольги этот звук стал точкой.
Ночью она не спала. Сидела на кухне, слушала, как трещат дрова в печи, и впервые за много лет чувствовала не страх, а странное облегчение.
Наутро в деревне уже шептались. Кто-то осуждал, кто-то сочувствовал, но большинство понимало: Ольга поступила по закону.
Через неделю пришло письмо от Ивана. Короткое. Сухое.
«Мама сказала, ты всё равно одумаешься».
Ольга улыбнулась и сложила письмо обратно. Одумываться было больше не о чем.
В тот же день она подала заявление. Не из мести — из уважения к себе.
Весной она покрасила дом, обновила забор, посадила новые яблони. Сосновка медленно привыкала к мысли, что в доме у края деревни хозяйка теперь одна.
А Ольга впервые за долгое время жила так, как хотела сама.

Прошло несколько месяцев. Лето в Сосновке выдалось тёплым и долгим. Ольга привыкала к тишине — сначала она давила, потом стала успокаивать. Дом словно вздохнул свободнее вместе с хозяйкой.
Иван объявился неожиданно, под конец августа. Не один — с матерью. Подъехали на старенькой «Ниве», остановились у ворот.
— Поговорить надо, — сказала свекровь, даже не поздоровавшись. — Семью так не разрушают.
Ольга вышла на крыльцо, вытерла руки о фартук.
— Семью разрушают, когда не уважают.
Свекровь поджала губы.
— Дом, дом… Всё у тебя дом. А муж кто тебе?
— Человек, который ушёл с моими деньгами, — спокойно ответила Ольга.
Иван стоял в стороне, будто меньше стал ростом.
— Я хотел как лучше, — пробормотал он. — Мама сказала…
— Вот именно, — перебила Ольга. — Ты жил не со мной, а с её голосом в голове.
Она вынесла папку с документами и положила на перила крыльца.
— Всё оформлено. Развод скоро. Делить нам нечего.
Свекровь впервые замолчала. Поняла: давить больше нечем.
Через неделю брак официально расторгли. Без скандалов, без раздела имущества. Иван уехал к матери, так и не подняв глаз.
Осенью Ольга взяла кредит и открыла маленькую мастерскую прямо в доме — поставила вторую машинку, повесила вывеску. Заказы пошли быстро: в деревне и окрестностях её знали и уважали.
К зиме она впервые купила себе новое пальто — не «на потом», не «потом как-нибудь», а просто потому что захотелось.
Иногда по вечерам она выходила к калитке и смотрела на дорогу. Не с тоской — с благодарностью. За опыт. За урок. За то, что вовремя нашла в себе силу.
А дом стоял крепко, освещённый тёплым светом окон, и больше никому не нужно было доказывать, кто здесь хозяйка.