Зять с бодуна проснулся в кровати тёщи

Зять с бодуна проснулся в кровати тёщи. Голова гудела так, будто внутри поселился трактор, во рту — пустыня, а в глазах всё плыло. Он лежал, не открывая глаз, и пытался вспомнить, кто он, где он и почему потолок такой… чужой.

Он осторожно пошевелился — и тут же застонал. Кровать была не их с женой. Матрас слишком жёсткий, подушка пахла лавандой и чем-то аптечным. Это было плохо. Очень плохо.

Дрожащими руками он схватился за голову и хрипло спросил в пустоту:
— Где мои трусы?..

В ответ послышались шаги. Медленные, уверенные. Дверь скрипнула.

— Очнулся, соколик, — спокойно сказала тёща.

Он распахнул глаза и увидел её. В халате, с идеально уложенными волосами, будто утро для неё — это не стихийное бедствие, а запланированное мероприятие. В руках у неё был стакан.

Она подошла, налила ему самогонки из пузатой бутылки и протянула.
— На. Для начала.

Он сел, прикрываясь одеялом, и уставился на стакан, как на нечто сакральное.
— Зачем… зачем я здесь?

— Потому что вчера ты был тут же, — пожала она плечами. — Только гораздо разговорчивее.

Он зажмурился, пытаясь восстановить события. Вспышки приходили обрывками: день рождения тестя, тосты, кто-то кричит «ну давай ещё по одной», он спорит с соседом о политике, потом почему-то плачет под «Седую ночь»… Дальше — провал.

— А… моя жена? — выдавил он.

— Спит, — коротко ответила тёща. — В своей комнате. Не переживай, ничего такого не было.

Он выдохнул, но облегчение было неполным.
— Тогда… почему я не в трусах?

Тёща хмыкнула.
— Потому что ты их снял и торжественно объявил, что «в этом доме слишком душно для условностей». Потом аккуратно сложил и положил на табурет. В коридоре.

Он закрыл лицо руками.
— Господи…

— Пей, — сказала она. — Потом страдать будешь.

Он сделал глоток. Мир чуть-чуть перестал вращаться.
— Я… я не говорил ничего лишнего?

— Смотря что ты считаешь лишним, — задумчиво сказала она. — Например, ты рассказал, что боишься стать таким же, как твой отец. Или что любишь мою дочь, но не всегда понимаешь, как с ней разговаривать. Или что считаешь меня слишком строгой, но справедливой.

Он медленно поднял голову.
— Я… это всё говорил?

— Почти с выражением, — кивнула тёща.

Наступила пауза. Он сидел, сгорбившись, а она смотрела на него внимательно, без насмешки.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — ты не первый зять, который просыпается у меня с похмелья. Но первый, кто извинялся ещё во сне.

— Я правда извинялся? — слабо спросил он.

— Три раза. И один раз даже встал на колени. Правда, упал обратно.

Он застонал.
— Убейте меня.

— Не драматизируй, — отмахнулась она. — Жив останешься. Трусы твои я постирала, кстати.

— Что?! — он побледнел.

— Да не трогала я тебя, — усмехнулась тёща. — Машинку включила и всё. Ты в них салат уронил.

Он прикрыл глаза.
— Я больше никогда не буду пить.

— Это ты тоже вчера говорил, — спокойно заметила она. — Два раза.

Он допил стакан и почувствовал, как жизнь понемногу возвращается в тело.
— Скажите честно… вы теперь обо мне плохого мнения?

Она задумалась, присела на стул.
— Нет. Скорее… более полного.

Он посмотрел на неё.
— Это как?

— Раньше ты был просто мужем моей дочери. А теперь — живым человеком. Со страхами, глупостями, слабостями. И это, знаешь ли, не худший вариант.

Он молчал. Потом тихо сказал:
— Мне стыдно.

— Стыд — полезная вещь, — кивнула тёща. — Главное, чтобы он не мешал жить дальше.

Из коридора послышались шаги. Появилась жена. В пижаме, с растрёпанными волосами.
— О… — сказала она, увидев картину. — Ты уже проснулся.

— Прости… — автоматически вырвалось у него.

Она посмотрела на мать.
— Ну что, жив?

— Почти, — ответила тёща. — Я его подлечила.

Жена вздохнула, подошла и поцеловала его в лоб.
— Главное, что ты дома. Ну… почти.

Он посмотрел на обеих и вдруг понял: да, было стыдно. Да, было глупо. Но мир не рухнул. И, возможно, это утро станет тем самым днём, когда он перестанет притворяться идеальным и начнёт быть настоящим.

А трусы… трусы он потом нашёл. Чистые, аккуратно сложенные. И почему-то это растрогало его сильнее всего.

Он оделся молча. Каждое движение отзывалось в голове тяжёлым эхом, но стыд болел сильнее похмелья. Трусы действительно лежали аккуратно сложенные — как у солдата на тумбочке. Это почему-то окончательно добило его.

На кухне пахло жареным луком и свежим хлебом. Тёща уже хлопотала у плиты, будто утро началось идеально по плану, а не с зятя без памяти в её постели. Жена сидела за столом с чашкой чая и смотрела на него так, как смотрят на человека, который только что выжил в катастрофе.

— Садись, — сказала тёща. — Борщ вчерашний, но с похмелья — самое то.

Он сел, осторожно, будто стул мог его осудить.

— Я… — начал он и замолчал.

— Не надо, — перебила она. — Пока ешь — молчи. Ты вчера и так наговорился на неделю вперёд.

Он послушно взял ложку. После первых глотков мир стал чуть более терпимым.

— Мам, — сказала жена, — ты его не сильно пугала?

Тёща хмыкнула.
— Пуганый он сам по себе. Я только зеркало подержала.

Он поднял глаза.
— Я правда… много лишнего сказал?

— Не лишнего, — ответила она спокойно. — Просто такого, что обычно держат внутри. Особенно мужчины.

Он сглотнул.
— Я не хотел… вас обидеть.

— Меня? — она усмехнулась. — Меня сложно обидеть. Я жизнь прожила. А вот себя ты вчера обнажил — и без трусов, и без защиты.

Жена улыбнулась, но мягко.
— Ты плакал, — сказала она тихо. — Я слышала из комнаты.

Он покраснел.
— Извини.

— Не извиняйся, — покачала она головой. — Я впервые услышала, что ты боишься меня потерять.

Он посмотрел на неё удивлённо.
— Я говорил это вслух?

— Да, — кивнула она. — Маме. Очень подробно.

Наступила тишина. Тёща выключила плиту и села напротив.
— Знаешь, — сказала она, — вчера ты сказал одну важную вещь. Что устал быть «нормальным». Что всё время должен соответствовать — муж, зять, работник, мужчина. А иногда просто хочется лечь и чтобы никто не ждал от тебя подвигов.

Он опустил голову.
— Я даже не помню этого.

— А я запомнила, — сказала она. — Потому что это правда. И потому что ты не единственный.

Он медленно кивнул.
— Мне казалось… если я покажу слабость, меня перестанут уважать.

— Глупости, — отрезала тёща. — Перестают уважать тех, кто врёт. А слабость — это просто честность.

Жена протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Я не хочу, чтобы ты всё держал в себе, — сказала она. — Даже если это выглядит… некрасиво.

Он сжал её пальцы.
— Я попробую.

— Вот и молодец, — кивнула тёща. — А теперь допивай чай и собирайся. Людям, которые вчера пели шансон на табурете, сегодня надо идти в магазин и извиняться перед соседями.

— Я что, и соседей…? — он побледнел.

— Особенно соседей, — подтвердила она.

Он вздохнул, но вдруг… улыбнулся. Впервые за утро искренне.

— Спасибо вам, — сказал он тихо.

— За что? — спросила тёща.

— За то, что не выгнали. Не высмеяли. И… постирали трусы.

Она фыркнула.
— Считай, это мой вклад в сохранение семьи.

Он встал, почувствовав странную лёгкость. Похмелье ещё было, стыд тоже никуда не делся, но внутри появилось что-то новое — ощущение, что мир не рухнул из-за одной ночи слабости.

У двери тёща сказала напоследок:
— Запомни это утро. Иногда полезно проснуться не там, где привык, чтобы понять, кто ты есть на самом деле.

Он кивнул.
— Запомню.

И, выходя из дома, он вдруг подумал: возможно, худшее утро в его жизни стало началом чего-то честного. А это, как ни странно, куда важнее идеальной репутации и сухих трусов.

Он вышел на улицу, щурясь от света. Воздух был прохладный, резкий — такой, который либо добивает окончательно, либо приводит в чувство. Его привёл. Он вдохнул глубоко и вдруг поймал себя на странной мысли: ему давно не было так… ясно в голове. Не легко — нет. Но ясно.

По дороге в магазин он вспоминал вчерашний вечер урывками, как старую плёнку с выжженными кадрами. Вот он поднимает тост за семью, вот тесть смеётся и хлопает его по плечу, вот кто-то подливает «по последней», которая, разумеется, не последняя. А дальше — эмоции. Не события, а чувства. Давление в груди. Ком в горле. Желание, чтобы хоть кто-нибудь спросил: «Ты как?»

Он купил торт, минералку и две пачки кофе — для соседей и для себя, на будущее, как символ раскаяния. Соседи приняли извинения с усмешкой: оказывается, он ночью признался им в любви и пообещал помочь с ремонтом балкона. Мир оказался снисходительнее, чем он ожидал.

Когда он вернулся, жена уже собиралась на работу. Она остановилась в дверях, оглядела его внимательно.
— Ты как?

Он задумался. Раньше бы ответил: «Нормально». Сейчас сказал:
— Честно? Стыдно. И немного… легче.

Она кивнула.
— Это хороший знак.

Тёща вышла из комнаты с сумкой.
— Я к подруге, — сказала она. — А вы тут поговорите. Только без геройств.

Дверь закрылась, и в квартире стало непривычно тихо. Он сел на диван, жена рядом. Несколько секунд они молчали.

— Я боюсь, — сказал он вдруг.

— Чего? — мягко спросила она.

— Что снова всё буду держать в себе. Что сделаю вид, будто ничего не было. А потом сорвусь — не обязательно с алкоголем. Просто… внутри.

Она взяла его за руку.
— Тогда не делай вид. Говори. Даже если это глупо. Даже если это не вовремя.

Он кивнул.
— Я не хочу больше быть удобным. Ни для тебя, ни для твоей мамы, ни для мира. Я хочу быть настоящим. Но я не знаю, как это делается.

Она улыбнулась — без иронии.
— Учиться будем. Вместе.

Прошло несколько недель. Он действительно стал другим — не идеальным, но живым. Иногда срывался, иногда молчал, но всё чаще говорил. Тёща наблюдала со стороны и однажды сказала:
— Вот теперь ты действительно стал зятем. Не по документам — по характеру.

Он усмехнулся.
— Это комплимент?

— Это констатация, — ответила она. — А комплименты я редко раздаю.

Иногда за семейным столом кто-то шутливо вспоминал «то самое утро». Он краснел, но уже не проваливался сквозь землю. Потому что понял главное: позор — это не упасть. Позор — это делать вид, что никогда не падал.

Прошло время. И однажды, наливая чай, тёща сказала, как бы между прочим:
— Знаешь, я тогда специально тебе самогонку дала.

Он удивлённо посмотрел на неё.
— Зачем?

— Чтобы ты не сбежал, — спокойно ответила она. — А остался и дослушал себя.

Он улыбнулся.
— Спасибо.

— Не за что, — сказала она. — Только давай в следующий раз — без кровати и без трусов. Для профилактики.

Он рассмеялся. И в этом смехе не было ни стыда, ни страха. Только понимание: иногда самое неловкое утро в жизни становится тем самым моментом, когда человек наконец просыпается по-настоящему.