Любишь меня прилюдно грязью поливать

«— Любишь меня прилюдно грязью поливать, так и я в долгу не останусь…»

Лариса проснулась, как обычно, рано — в шесть утра. Будильник стоял на семь, но тело давно жило по своим правилам. Тридцать лет рядом с Геннадием сделали из неё человека с внутренним таймером: встать раньше, чтобы всё успеть, чтобы завтрак был на столе вовремя, чтобы не услышать ворчание, вздохи, раздражённые фразы, брошенные как бы мимоходом, но всегда точно в цель.

Она полежала минуту, глядя в потолок. За окном едва занимался серый рассвет. В голове не было мыслей — только знакомая тяжесть, будто кто-то положил камень под рёбра. Сегодня был особенный день. Тридцать лет совместной жизни. Жемчужная свадьба. Когда-то ей казалось, что к таким датам люди подходят с гордостью, с теплом, с благодарностью друг к другу. Но внутри у Ларисы не было ни радости, ни ожидания. Только усталость. Глубокая, въевшаяся, такая, что не выспишься от неё никаким сном.

Она осторожно встала, стараясь не скрипнуть кроватью. Геннадий спал, раскинувшись, тяжело сопя. Когда-то он спал тихо, прижимался к ней, искал рукой. Теперь между ними будто лежала невидимая стена — и в прямом, и в переносном смысле.

Лариса накинула халат — старый, выцветший, но мягкий и тёплый. Тот самый, который муж презрительно называл «мешком». Прошла мимо зеркала в коридоре и невольно задержала взгляд. Женщина пятьдесят двух лет. Седина у висков, морщины вокруг глаз, фигура, давно переставшая вписываться в прежние платья. Она помнила себя другой — смеющейся, стройной, с живыми глазами. Интересно, куда та женщина делась? И в какой момент она перестала быть собой, превратившись в функцию?

На кухне было прохладно. Лариса поставила чайник, достала сковороду, яйца. Движения — автоматические, отточенные годами. Она как раз разбивала первое яйцо, когда в дверях появился Геннадий.

— Опять этот халат, — пробурчал он, потягиваясь. — Неужели нельзя купить что-то нормальное? Женщина всё-таки.

Она не обернулась.

— Доброе утро, Гена. Яичницу будешь?

— Буду. Только смотри, не пережарь, как в прошлый раз. Есть было невозможно.

— Хорошо, — тихо ответила она.

Он сел за стол, взял телефон, начал листать новости. Лариса поставила перед ним тарелку, налила чай.

— Сегодня вечером, — сказал он, не поднимая глаз, — постарайся выглядеть прилично. Надень то чёрное платье, что Катя подарила.

— Оно мне мало, — ответила она после паузы.

— А кто виноват? — фыркнул Геннадий. — Я тебе сто раз говорил: не жри на ночь.

Слова больно резанули, но Лариса промолчала. За годы молчание стало её второй кожей. Спорить было бессмысленно — она это знала. Любое возражение превращалось в обвинение, любую попытку защититься он умел вывернуть так, что виноватой в итоге оказывалась она.

Весь день прошёл в хлопотах. К вечеру должны были прийти гости: дочь Катя с мужем и детьми, сын Антон с женой, сестра Геннадия Вера, пара старых друзей. Лариса с утра до вечера стояла на кухне. Салаты, горячее, закуски, выпечка. Запахи смешивались, голова гудела, спина ныла.

Геннадий несколько раз заглядывал на кухню — будто инспектор.

— Селёдку под шубой делаешь? Смотри, не пересоли.

— Холодец достала?

— Про вино не забудь, Людка только полусладкое пьёт.

— И салфетки нормальные положи, не эти дешёвые.

Каждый его заход оставлял после себя ощущение, будто по ней прошлись грязными сапогами. Он давно не помогал — ни делом, ни словом. Только указывал, критиковал, контролировал.

Когда-то он был другим. Молодым инженером, с горящими глазами. Он читал ей стихи, приносил ромашки, называл Ларочкой. Они мечтали, смеялись, строили планы. Потом родились дети, началась работа, быт. А потом — незаметно — нежность растворилась. Осталась привычка. И раздражение.

Лариса знала и то, о чём он предпочитал молчать. Странные переводы, подозрительные звонки, задержки «на работе». Поначалу она плакала ночами, потом перестала. Внутри что-то перегорело. Разрушать уже было нечего. Или было — но сил не осталось.

К вечеру дом наполнился голосами. Дети бегали, смеялись, взрослые рассаживались за столом. Геннадий словно преобразился. Он шутил, громко говорил тосты, улыбался — той самой улыбкой, которую Лариса когда-то любила.

— Тридцать лет с одной женщиной! — провозгласил он, поднимая бокал. — Это вам не шутки, это подвиг!

Кто-то засмеялся. Лариса улыбнулась — автоматически, натянуто.

— Конечно, жена у меня с характером, — продолжил он, явно наслаждаясь вниманием. — Готовит, правда, не шеф-повар, но я терплю!

Смех за столом стал неловким. Катя бросила на отца строгий взгляд.

— Гена, ну что ты, — попыталась сгладить Вера.

— Да ладно вам! Шучу! — он хохотнул. — У меня золото, а не жена! Только потускнело немного… и в размерах прибавило!

В комнате повисла тишина. Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она встала, взяла тарелки.

— Я на кухню, — сказала она и вышла.

На кухне она оперлась лбом о холодную дверцу холодильника. Сердце колотилось. Руки дрожали. Слёзы не шли — вместо них была пустота. «Ещё немного, — подумала она. — Просто дожить до конца вечера».

Она взяла поднос с горячим. Он был тяжёлый, но привычный. Сделала шаг в гостиную — и вдруг зацепилась за край ковра. Тот самый ковёр, который Геннадий просил убрать, но до которого у неё просто не дошли руки.

Поднос выскользнул. Утка, картофель, соус — всё с глухим звуком рухнуло на пол.

— Ты что творишь?! — взорвался Геннадий. — Я же говорил убрать этот ковёр! Ты вообще меня слушаешь?!

Лариса опустилась на колени, машинально собирая еду.

— Прости… я не хотела…

— Конечно, не хотела! — он уже кричал. — Ты никогда ничего нормально сделать не можешь! Ползаешь на коленях — где тебе и место!

В этот момент что-то в ней окончательно сломалось.

Катя подбежала, подняла мать.

— Мама, хватит.

— Катя, не лезь! — рявкнул Геннадий.

Но никто больше не смеялся. Все смотрели на него — и в этих взглядах было то, чего он не ожидал.

Лариса вытерла руки, выпрямилась и посмотрела на мужа. Спокойно. Без слёз. Без дрожи.

— Знаешь, Гена, ты прав, — сказала она. — Мне и правда пора на своё место. Только оно не здесь.

Она сняла фартук, положила его на стол. Прошла в спальню, взяла заранее собранную сумку — сама удивилась, как давно она её приготовила. Пальто. Шарф.

Катя молча пошла за ней.

На лестничной площадке Лариса впервые за много лет вдохнула полной грудью. Воздух был прохладным, настоящим. И впервые ей не было страшно.

Она не знала, что будет дальше. Но знала точно: назад она не вернётся.

Катя шла рядом, молча, только крепко держала мать под руку. Лариса чувствовала, как дрожат её пальцы — не от холода, от осознания. Всё. Точка. Дальше — неизвестность, но назад дороги нет.

— Мам… — Катя наконец нарушила тишину. — Ты уверена?

Лариса остановилась у подъезда. Подняла глаза на дочь — взрослую женщину, мать двоих детей. И вдруг ясно увидела: именно ради неё, ради сына, ради себя она и должна была уйти. Чтобы они не думали, что так — нормально. Что унижение — это часть брака.

— Да, — сказала она спокойно. — Я слишком долго была не уверена. Хватит.

Катя выдохнула, будто ждала именно этого слова.

— Поедешь ко мне. Хоть на сколько надо.

Лариса кивнула.

В такси она смотрела в окно, на знакомые улицы, и ловила себя на странном чувстве — будто с неё сняли тяжёлый рюкзак, который она носила десятилетиями, даже не замечая, как он давит.

Телефон в сумке завибрировал. Геннадий. Она не взяла.

Потом ещё раз. И ещё.

Она выключила звук.

У Кати дома было шумно — дети, игрушки, жизнь. Ларисе дали комнату, чистое постельное бельё. Она села на край кровати и вдруг поняла: она не знает, что делать дальше. И это было… не страшно. Просто непривычно.

Ночью она долго не могла уснуть. В голове всплывали обрывки: как он смеялся над ней при гостях, как она извинялась, даже когда не была виновата, как учила себя молчать. И впервые за много лет она позволила себе не оправдывать его. Не искать причин. Просто признать: ей было больно. Долго. Системно.

Утром она проснулась от запаха кофе. Катя сидела на кухне.

— Мам, — сказала она осторожно, — папа звонил мне. Сказал, что ты устроила цирк и опозорила его перед людьми.

Лариса усмехнулась. Не горько — устало.

— Конечно. А что ещё он мог сказать?

— Я ему сказала, что если он ещё раз повысит на тебя голос, я вообще перестану с ним общаться.

Лариса посмотрела на дочь — и глаза защипало.

— Спасибо.

— Это ты должна себе сказать «спасибо», мам. Ты сильнее, чем думаешь.

Через два дня Лариса поехала домой — забрать документы и вещи. Геннадий был там. Ходил по комнате, нервно курил у окна.

— Ну что, нагулялась? — бросил он. — Вернулась?

— Я за вещами, — спокойно ответила она.

Он замер.

— Ты что, всерьёз решила всё это устроить? Из-за одной шутки?

Лариса аккуратно складывала одежду.

— Это была не шутка, Гена. Это была точка. Просто ты её не заметил.

— Да кому ты нужна в твоём возрасте?! — сорвался он. — Думаешь, очередь выстроится?

Она посмотрела на него. И впервые — без боли.

— Мне больше не нужно быть кому-то нужной ценой собственного унижения. Мне достаточно быть нужной себе.

Он открыл рот — и не нашёл слов.

Она ушла, не хлопнув дверью.

Прошли недели. Потом месяцы.

Лариса сняла небольшую квартиру. Устроилась администратором в частную клинику — оказалось, она отлично умеет общаться с людьми. Начала ходить в бассейн. Купила себе новый халат — мягкий, красивый, потому что ей так хотелось.

Иногда было тяжело. Иногда накатывал страх: а вдруг она ошиблась? Но каждый раз, вспоминая тот вечер, ковёр, поднос и слова «где тебе и место», она понимала — нет. Не ошиблась.

Геннадий пытался вернуться. Сначала с упрёками, потом с обещаниями, потом с жалобами на здоровье. Она слушала — и не поддавалась. Не из злости. Из ясности.

Однажды Катя сказала:

— Мам, ты изменилась. У тебя глаза другие.

Лариса улыбнулась.

— Я просто вернула себе право быть живой.

В день, когда ей исполнилось пятьдесят три, она сидела в кафе у окна. За соседним столиком смеялись люди. Лариса пила чай и думала: счастье — это не фейерверк. Это когда тебя больше не ломают. Когда ты не ждёшь удара. Когда можешь дышать.

Она достала телефон, посмотрела на своё отражение в чёрном экране и тихо сказала:

— Ну здравствуй. Я скучала.