Мама уже всех позвала на юбилей. Человек сорок

Глава 1. Дом, который кажется спасением

— Мама уже всех позвала на юбилей. Человек сорок. Готовь квартиру к приёму! — свекровь, Ульяна Петровна, сидела на диване, разглядывая мои шкафы, как искусствовед, который внезапно понял, что перед ним совсем не та картина, что он ожидал.

Софья зажала ладони в замок, стараясь не выдать раздражение. Голос Ивана был тихий, опасно тихий — такой, когда слова давно выбраны, но не произнесены.

— Ты понимаешь, что сказала? — спросил он, и даже эта фраза была скорее констатацией, чем вопросом.

Софья повернулась к окну, упёрлась ладонями в холодный подоконник. Мартовский дождь моросил на стекло, смывая границы между домами, деревьями и улицами. Двор казался длинной серой лентой старого фильма, который кто-то бесконечно прокручивал, не меняя ни кадра. Внутри было так же — уныло и тяжело.

— Я сказала ровно то, что думаю, — ответила она, не оборачиваясь. — И давно должна была сказать.

Иван прошёлся по кухне, задел стул, тот скрипнул. Он подбирал слова, осторожно, словно на льду, который в любой момент может треснуть.

— Мама просто хотела собрать родных, — сказал он наконец. — Зачем устраивать сцену?

Софья медленно обернулась.

— Сцену? Это теперь так называется, когда человек отказывается быть обслуживающим персоналом?

Иван открыл рот, закрыл, снова открыл. Он искал компромисс, которого нет. Их отношения в последние месяцы складывались так же — аккуратно, через силу, словно они учились ходить по тонкому льду, делая вид, что весна уже близко.

Эта квартира ещё полгода назад казалась Софье спасением. Бабушкино наследство — трёхкомнатная с высокими потолками, скрипучим паркетом и окнами на старый сквер. Здесь всё было пропитано памятью, но не давящей, а тёплой, как запах свежевыстиранного белья на балконе.

Когда они с Иваном впервые вошли сюда вместе, он присвистнул, широко улыбнулся и сказал:

— Ну всё, теперь мы точно заживём.

Софья тогда поверила. Хотелось верить. После тесной съёмной квартиры, где чайник стоял на табуретке, а шкаф не закрывался, это пространство казалось началом новой жизни. Здесь можно было дышать.

Первые недели были почти счастливыми. Они выбирали занавески, спорили из-за цвета дивана, смеялись, когда Иван пытался собрать шкаф по инструкции и каждый раз прикручивал лишнюю деталь. Софья расставляла вещи вдумчиво — книги, старые фотографии, вазы, которые бабушка берегла десятилетиями.

Родители Ивана приходили редко и вели себя спокойно. Ульяна Петровна осматривалась, кивала, говорила:

— Просторно у вас. Хорошо.

Софья расслаблялась. Казалось, опасения были напрасны. Всё будет по-человечески.

Но первый тревожный звонок прозвенел почти незаметно.

— Софьюшка, — сказала Ульяна Петровна по телефону, — у Петра Васильевича день рождения. Ничего особенного, по-семейному. У нас тесно, сама понимаешь. А у вас тут… простор.

Софья согласилась, думая, что один вечер — это не страшно. Но этот вечер стал переломным. Гостей оказалось больше, чем обещали. Стол оказался мал, стулья тащили из спальни, кто-то пролил вино на ковёр, кто-то громко смеялся. Иван хлопал всех по плечам, говорил тосты, не замечая усталости Софьи. Она чувствовала себя невидимой, словно дом принадлежал не ей.

После полуночи квартира выглядела чужой. Иван уснул почти сразу. Софья осталась одна с раковиной, полной посуды, и ощущением, что её пространство больше не её.

С этого момента такие вечера стали повторяться. Ульяна Петровна звонила всё чаще, не спрашивая, а уведомляя.

— В субботу собираемся у вас. — Уверенно.

— У тебя как раз выходной, удобно.

— Родня просится, неудобно отказать.

Софья терпела, надеясь, что это временно. Но с каждым разом она чувствовала всё сильнее: квартира уже не её.

Настоящий перелом случился, когда Ульяна Петровна объявила о своём юбилее. Размах был огромный, список гостей заранее подготовлен, каждая деталь продумана.

— Я уже всех пригласила, — сказала она, разворачивая исписанные листы. — Человек сорок, может, чуть больше. Ничего, у вас место позволяет.

Софья слушала, и внутри поднималась тяжесть. Не злость, а осознание того, что её дом перестал быть её.

Когда Ульяна Петровна подошла к стеллажу с фотографиями и взяла рамку в руки, Софья поняла: дальше — либо она, либо её вытеснят окончательно.

— Убери это, — сказала свекровь. — Поставим цветы.

Софья резко произнесла вслух то, что давно зрело внутри:

— А ничего, что это мой дом?!

Фраза повисла, как треснувшее стекло. Ульяна Петровна замерла, потом лицо стало жёстким.

— Ты забываешься, — сказала она. — Ты жена моего сына.

— Я не ваша работница, — ответила Софья. — И не фон для ваших праздников.

Это было первое настоящее столкновение. Без улыбок, без страха, без попыток понравиться.

Иван вернулся поздно, тихо, почти не переступая порог. Софья слышала его шаги, но не поворачивалась. Он сел на край дивана, и комната наполнилась полутемным светом торшера, того самого, что бабушка называла «умным».

— Ты не спишь? — осторожно спросил он.

— А ты как думаешь? — ответила Софья.

Он тяжело вздохнул. Ему было проще не замечать, чем признавать, что её мир и его мир всё дальше расходятся.

— Мама звонила, — начал он. — Говорит, ты на неё накричала.

— Я накричала? Или я сказала, что не согласна? — холодно парировала Софья.

Он замялся. Молчание растягивалось, пока Софья смотрела на него, видя всё — и растерянность, и страх, и привычку уходить от конфликта.

— Сонь, ты же знаешь, какая она. Её проще переждать, чем ломать через колено.

— Проще — кому? — резко спросила Софья. — Мне? Когда я всю ночь отмываю квартиру после её гостей? Когда я отменяю свои планы, потому что «родня едет»? Когда я слышу, как мне говорят, что убрать, переставить и повесить…