Если бы мне кто-нибудь сказал лет двадцать назад

«Особый подарок»

Если бы мне кто-нибудь сказал лет двадцать назад, что я буду стоять у гроба собственного мужа и думать не о том, как мне жить дальше, а о том, как грамотно закрыть все хвосты, — я бы рассмеялась. Тогда я была девчонкой с дипломом бухгалтера, одной парой приличных туфель и твердым убеждением, что любовь и честность — лучшая инвестиция.

Аркаша тогда тоже был другим. Худощавый, азартный, с глазами, которые горели так, будто он уже знал: вырвется. И вырвался. Только вот, как водится, не один.

К сорока пяти годам он стал тем самым «солидным мужчиной», про которых шепчутся в салонах красоты и мечтают девушки с губами, надутыми не от обиды. Сеть аптек, загородный дом, два городских жилья, счета, которые он предпочитал называть «резервами». И абсолютная уверенность, что всё под контролем.

Контроль — это вообще мужское заблуждение.

Инфаркт случился внезапно и, как мне потом сказали, почти символично: в сауне, после коньяка, с девочками. Я в тот момент действительно была в Питере — не отговариваюсь, факт. Выставка антиквариата, переговоры, каталоги. Когда позвонили, я сначала даже не поняла, что мне говорят. Реанимация. Состояние тяжелое. Срочно.

Он не пришел в себя. Неделя — и всё. Без прощаний, без объяснений, без последнего слова. Очень в его стиле, кстати.

На похоронах я держалась. Не потому что каменная, а потому что если распадешься — сожрут. Родственники Аркаши, дальние и ближние, смотрели на меня с плохо скрываемым интересом. Каждый уже мысленно прикидывал, что ему «положено». Дети плакали — Костик по-мужски, стиснув зубы, Алинка навзрыд. Я гладила их по плечам и думала о другом: кто еще объявится.

И она объявилась.

Анжела.

Имя, которое само по себе звучало как вызов. Высокая, ухоженная, слишком уверенная для человека, который пришел в дом вдовы через неделю после похорон. Она не извинялась. Не мялась. Не говорила лишнего.

— У нас с Аркадием сын, — сказала она так, будто сообщала о доставке мебели. — Павлик. Ему пять лет.

Я не закричала. Не швырнула в нее вазу. Я даже не выгнала ее сразу — и это было моей первой победой.

Она достала папку. Кожаную, дорогую, явно купленную специально для таких случаев. ДНК-тест. Признание отцовства. Всё оформлено при жизни. Аккуратно. По-деловому.

— Так что я здесь не за подачками, — добавила она. — Я здесь за своим.

Вот это «своим» меня и отрезвило окончательно.

На следующий день мы сидели у нотариуса. Генрих Моисеевич знал нашу семью слишком давно, чтобы удивляться. Он видел и взлеты Аркаши, и первые кредиты, и расширение бизнеса. Видел и мои подписи — на документах, о которых Анжела даже не догадывалась.

— Завещания нет, — сказал он тогда, разводя руками. — По закону наследники первой очереди…

Анжела сияла. Она уже всё поделила. Аптеки, квартиры, счета. В ее голове я была временным неудобством — женщиной «из прошлого», которая вот-вот уступит место новой реальности.

— Уточните, пожалуйста, — спокойно сказала я, — что именно входит в наследственную массу.

Генрих Моисеевич посмотрел на меня поверх очков. Он понял.

Сеть аптек? Нет. Она была оформлена на холдинг, где Аркаша владел лишь долей. Квартиры? Одна — моя добрачная, вторая — в доверительном управлении. Счета? Большая часть — совместно нажитое, а значит, половина моя еще до наследства.

Анжела начала нервничать.

— Но ребенок! — сказала она, повышая голос. — Он имеет право!

— Имеет, — согласилась я. — На долю от доли.

И тут началось самое интересное.

Потому что Аркаша был не только бабником, но и трусом. Он всегда боялся остаться ни с чем. Поэтому многие активы были выведены заранее — в фонды, в договоры, в бумаги, которые на первый взгляд казались пустышками. Он считал, что всех переиграл.

Кроме меня.

Я знала, где что лежит. Знала, какие документы подписывались «на всякий случай». Знала, какие долги всплывут вместе с активами.

Когда Анжеле объяснили, что вместе с «четвертью» она получает еще и обязательства, кредиты, налоговые хвосты и судебные иски от поставщиков, ее улыбка впервые дала трещину.

— Это какая-то ошибка, — сказала она. — Он был богат!

— Был, — кивнула я. — И очень изобретателен.

Она ушла с папкой, но без триумфа. Потом были еще встречи. Еще юристы. Еще попытки надавить — через жалость, через угрозы, через ребенка.

Я не воевала с мальчиком. Я воевала с иллюзией.

В итоге Анжела получила ровно то, что полагалось по закону — и ни копейкой больше. Без «аптек», без «роскошной жизни», без сказки, которую ей, видимо, обещали.

Через год она продала свою долю за бесценок — мне же. Деньги ей были нужны срочно.

Сейчас я иногда думаю: знал ли Аркаша, что всё закончится именно так? Думаю, да. Где-то глубоко он понимал, что выдержка и память — страшнее молодости и наглости.

Я не мстила. Я просто не дала себя обокрасть.

А кружевной фартук, кстати, так и остался чистым.