Да, это наша квартира. Нет, твоя мать не может в ней прописаться.

Дом, который оказался не стенами

— Да, это наша квартира. Нет, твоя мать не может в ней прописаться. И да, я не одобряю этот «гениальный» план с обменом.

Вика говорила медленно, стараясь держать голос ровным. Она стояла у кухонного стола, упираясь ладонями в холодную поверхность, будто это могло удержать её на месте. Сердце билось где-то в горле, но она не позволяла ему прорваться наружу.

Алексей сидел напротив. Пиджак был аккуратно повешен на спинку стула, рубашка выглажена до идеальной линии, часы поблёскивали под светом лампы. Он выглядел так, будто готовился не к разговору с женой, а к совещанию.

— Значит, так и решено, Вика, — сказал он спокойно. — Квартиру оформляем на маму, потом переезжаем к ней. Всё. Вопрос закрыт.

Он произнёс это без нажима, без раздражения. Именно это и было страшнее всего.

Вика медленно выпрямилась.

— Что значит — «оформляем»? — спросила она. — Подожди… как это вообще «решено»?

Он пожал плечами, будто речь шла о выборе новой стиральной машины.

— В прямом смысле. У неё район не самый спокойный. Соседи разные, ты сама знаешь. А у нас тут охрана, стоянка, камеры. Ей будет надёжнее. А мы поживём у неё. Там просторнее, потолки выше. Да и район престижный.

Он говорил уверенно, логично, будто читал презентацию. В его голосе не было ни тени сомнения.

— А мне кто спокойствие даст, Лёш? — спросила Вика почти шёпотом.

Она подошла ближе. Ей хотелось увидеть в его лице хоть что-то знакомое: растерянность, сожаление, хоть намёк на то, что он понимает, что сейчас рушит.

— Это ведь наш дом, — продолжила она. — Мы его вместе выбирали. Помнишь? Ты тогда сказал, что кухня должна быть светлой, потому что «утро начинается с настроения». Мы спорили из-за пола в прихожей, а потом смеялись, потому что оба устали.

Она сделала паузу, сглотнула.

— Здесь каждая мелочь — наша. Шторы, которые мы выбирали три вечера подряд. Полки, которые ты сам вешал и ругался, потому что криво. Даже эта трещина над люстрой… помнишь, мы называли её нашей семейной отметиной?

Она осеклась. Слова «мы всё строили вместе» застряли в горле.

Алексей смотрел на неё внимательно, но отстранённо. Будто на человека, который слишком увлёкся эмоциями и мешает делу.

— Это всего лишь жильё, Вика, — усмехнулся он. — Не придавай всему такую драму. Это собственность. Актив. Его нужно использовать с умом.

Он наклонился вперёд.

— Ты взрослая женщина, а рассуждаешь, как подросток.

Смех вырвался у неё сам — нервный, короткий.

— Собственность? — переспросила она. — Лёша, дом — это не просто стены. Это часть нас. Это наша жизнь.

Он отвёл взгляд, словно разговор начал его утомлять.

— Сентиментальность, — сказал он сухо. — От неё проку нет.

В этот момент Вика почувствовала, как что-то внутри неё треснуло — тихо, беззвучно, но окончательно. Будто последняя нитка, связывавшая её с этим человеком, лопнула.

Она посмотрела на него и вдруг поняла: перед ней не муж. Перед ней — чужой человек.

— Я не дам согласия, — сказала она тихо, но твёрдо.

Алексей поднял брови.

— Я и не прошу, — ответил он. — Я просто сообщаю. Документы уже у юриста. Скоро позвонят.

Он встал, взял портфель.

— Не делай из этого трагедию.

Дверь закрылась мягко, почти вежливо. От этого стало только больнее.

В квартире повисла тишина. Та самая, густая, давящая, которая появляется после слов, которые нельзя вернуть.

Вика медленно опустилась на диван. Чай на столе давно остыл. Она посмотрела на потолок — на ту самую трещину.

Когда-то они смеялись, глядя на неё. Теперь это был просто след. Как шрам.

И вдруг, словно вспышка, перед глазами встал тот ужин у свекрови. Тогда она ещё не понимала, что именно там всё началось.

Анна Викторовна встретила их, как всегда, без улыбки. На ней был идеально выглаженный халат, волосы уложены так, будто она ждала не сына с женой, а комиссию.

— Проходите, — сказала она холодно. — Я уж думала, опоздаете.

Квартира блестела. Полы натёрты до зеркального блеска, воздух пропитан запахом полироли и старых, тяжёлых духов. Здесь не было ни одной лишней вещи — и ни одной тёплой.

Алексей сразу изменился. Он выпрямился, стал собранным, сдержанным. Вика знала этот его вид — таким он был рядом с матерью всегда.

— Как работа, сынок? — спросила Анна Викторовна, разливая суп. — Наверное, тяжело. Всё на тебе держится.

Она бросила взгляд на Вику.

— Мужчинам нужна поддержка дома. А не помехи.

Слова звучали мягко, но били точно. Вика сжала ложку так, что побелели пальцы.

— У нас всё хорошо, мама, — поспешил сказать Алексей. — Вика старается.

— Старается, — повторила Анна Викторовна с лёгкой усмешкой. — Только стараться мало. Женщина должна вдохновлять, а не утомлять.

Вика открыла рот, но закрыла. Она уже знала: любое слово будет использовано против неё.

— Вот знакомая рассказывала, — продолжила свекровь, — её сын обменял квартиру на новую. С выгодой. А вы всё в своей двушке. Молодой паре тесно, а мне — в самый раз. Тихо, спокойно.

— Вы серьёзно? — не выдержала Вика.

— А почему нет? — пожала плечами Анна Викторовна. — Мы же семья. Нужно заботиться о старших. Мне одной тяжело.

Алексей молчал. Только смотрел в тарелку.

И тогда Вика поняла: разговор уже решён. Просто без неё.

Ночью она не спала. Алексей закрылся в кабинете. Щелчок замка прозвучал как приговор.

Она лежала, слушая тиканье часов. Каждая секунда будто шептала: «всё кончено».

Раньше он во сне обнимал её. Теперь между ними была пустота.

Она вспоминала, как они переезжали. Как сидели на полу среди коробок, ели шаурму, спорили из-за обоев. Тогда он был живым, простым, смешливым.

После повышения он исчез. Остался только деловой партнёр.

Теперь — «оформим квартиру на маму».

Она встала, пошла на кухню. Свет из кабинета отражался в стакане с водой. Он не спал.

Телефон лежал на стуле. Экран мерцал.

Пароль — дата свадьбы. Сработало.

Сообщения.

Анна Викторовна: Она согласилась?

Алексей: Нет. Но это неважно. Подпишет.

Анна Викторовна: Будь твёрже. Это нужно для вашего будущего.

Алексей: Поймёт.

«Груз».

Она положила телефон обратно.

Утром он ушёл, не попрощавшись.

Вика сидела на кухне и понимала: дело не только в квартире.

Дело в том, что её больше нет в этом «мы».

И это было страшнее всего.