Лёша, ты хоть понимаешь, что ты сделал?!

Родня

— Лёша, ты хоть понимаешь, что ты сделал?! — голос Татьяны дрожал не от страха, а от глухого, выматывающего возмущения. — Я тебе доверилась. Я с тобой всё обсуждала. А ты… ты просто взял и решил за меня.

Алексей стоял у окна, опершись ладонями о подоконник. Он водил ногтем по облупившейся краске, будто пытался стереть невидимую грязь. На жену он не смотрел.

— Да не начинай, Таня, — устало сказал он. — Всё нормально получилось. По-человечески. Родня всё-таки. Надо помогать.

— Родня?! — она резко рассмеялась, но в этом смехе не было ни капли веселья. — Да кто они вообще такие? Я их в жизни не видела! Ты их первый раз в дом привёл — и сразу жить?

Она всплеснула руками, прошлась по кухне и тяжело опустилась на табурет.

— Ты бы ещё полдома гостей поселил. Или вообще ключи раздал всем, кому трудно.

— Не утрируй, — пожал плечами Алексей, словно речь шла не о квартире в центре города, а о старом сарае на даче. — Это мой двоюродный брат Михаил. Мы с ним в детстве каждое лето вместе были.

— В детстве! — передразнила она. — А теперь объясни мне, пожалуйста, с какого момента люди из твоего детства имеют право жить в моей квартире?

Он повернулся к ней, нахмурился, будто разговор утомлял его своей бессмысленностью.

— Она же пустовала. Стояла просто так. А им негде остановиться. Не навсегда же.

— Пустовала? — Татьяна медленно поднялась. — Она не «пустовала». Она ждала ремонта. Моего решения. Моих планов. Или ты решил, что если я женщина, то мне и объяснять ничего не нужно?

Алексей поморщился.

— Таня, мы же семья. Моё — твоё, твоё — моё.

Она смотрела на него долго, будто видела впервые.

— Вот как… — тихо усмехнулась она. — А ипотека, выходит, тоже «моя»? Или тут правило не работает?

Он не ответил.

И это молчание было громче любого крика.

А ведь всё начиналось совсем иначе. Даже радостно.

В тот день Татьяна вышла из банка поздно вечером. Ноги гудели, голова трещала от цифр, подписей и терминов, но в руках была папка — аккуратная, плотная, с гербом банка на обложке. Там было всё: договор, график платежей, двадцать лет обязательств… и собственное жильё.

Она стояла на ступеньках, глубоко вдыхая прохладный воздух. Мир вдруг показался немного устойчивее.

Новостройка на окраине. Двадцать пятый этаж. Серый бетон, пустые лифты, запах свежей штукатурки и чего-то нового, неиспорченного. Это было её «потом». Страшное, тяжёлое, но своё.

Алексей ждал у входа. В руках — букет ромашек, немного помятый, словно он держал его слишком долго.

— Ну что, хозяйка? — улыбнулся он. — Теперь у нас свой дом.

Она улыбнулась в ответ, но сразу призналась:

— Мне страшно, Лёш. Каждый месяц — сорок пять тысяч. Это почти вся моя зарплата.

— Ничего, потянем, — уверенно сказал он. — Я возьму подработку. Мама поможет, если что. Главное — теперь у нас своё гнездо.

Тогда эти слова звучали надёжно. Тогда она ещё верила, что муж — это плечо, а не дополнительный груз.

Через неделю позвонила свекровь.

— Алёшенька, сынок, всё оформили? — голос Светланы Петровны гремел так, будто она говорила не по телефону, а в зал на сто человек.

Алексей включил громкую связь.

— Да, мам. Ключи получили.

— Вот и хорошо! — радостно воскликнула она. — Теперь ты настоящий хозяин!

Татьяна чуть заметно вздрогнула, но промолчала.

— Спасибо, Светлана Петровна, — вежливо сказала она.

— Ты, Танечка, за платежами следи, — продолжала свекровь. — Банки сейчас строгие. Мой Лёша, конечно, парень ответственный, но всё-таки…

Татьяна кивала, улыбалась, хотя внутри что-то сжималось. В этой семье всё всегда вращалось вокруг «мамы». Мама знала, мама решала, мама контролировала.

Первые месяцы были спокойными. Работа, ужины, списки покупок, приклеенные магнитом к холодильнику. Алексей приходил уставший, но не жаловался. Иногда приносил продукты, иногда платил за коммуналку. Вроде бы всё как у людей.

Но звонки Светланы Петровны не прекращались.

— Почему шкаф такой маленький?

— Зачем тебе эти дорогие моющие средства?

— Лёша говорил, вы диван старый оставили. Ну что это за нищета?

Однажды она приехала без предупреждения. Прошлась по квартире, осмотрела стены, мебель.

— Лёша, ну что это за диван? Людям неудобно сидеть.

— Потом купим, мам. Сейчас тяжело.

— Можно занять, — тут же предложила она.

— Не нужно, — вмешалась Татьяна. — Мы сами справимся.

Свекровь посмотрела на неё холодно, словно на плохо воспитанную ученицу, и больше в тот вечер с ней не разговаривала.

Так бы они и жили — с ипотекой и мамиными советами, — если бы не звонок из нотариальной конторы.

— Татьяна Игоревна? Вам нужно подъехать. Речь о наследстве.

— О каком наследстве? — растерялась она.

— От Зинаиды Ивановны. Она оставила вам квартиру.

Татьяна долго сидела с телефоном в руках, не понимая, что происходит. Тётя Зина. Тихая, одинокая, всегда с аккуратно уложенными волосами и карамельками в сумке. Они виделись редко, но тепло.

Когда всё подтвердилось, Татьяна приехала в старый дом в центре города. Высокие потолки. Потёртый паркет. Окна, выходящие во двор с липами. Запах лака и времени.

Она сидела на подоконнике и плакала. От облегчения. От неожиданного шанса.

Вечером рассказала Алексею:

— Лёш, тётя Зина оставила мне квартиру.

Он замер.

— В смысле… настоящую?

— Да. Думаю, сделаю ремонт и сдам. Нам будет легче с ипотекой.

— Хорошо, — сказал он после паузы. — Маме расскажу.

С этого момента тревога поселилась в её душе.

Через пару дней Светлана Петровна пригласила их на обед.

— Танечка, слышала, у тебя теперь квартира? — улыбалась она слишком широко. — На Садовой?

— Да. Двушка.

— Сдавать будешь?

— Да. Чтобы ипотеку закрывать быстрее.

— Хорошее место… — протянула свекровь, глядя на сына. — Очень хорошее.

Алексей молчал. И именно это молчание было самым страшным.

Через месяц Татьяна пришла в квартиру без предупреждения — и увидела чемоданы в коридоре. Детские куртки. Обувь.

— Кто это? — спросила она тихо.

— Михаил с семьёй, — спокойно ответил Алексей. — Им временно негде.

— Временно? — переспросила она.

Так начался конец.