Эта мысль стучала в голове Насти каждый раз

Дом был только её.

Эта мысль стучала в голове Насти каждый раз, когда она переступала порог кухни, вытирала стол или смотрела в окно на серый двор, заставленный машинами. Дом — ещё не существующий, но уже почти живой в её воображении — был её личной территорией, её возможностью дышать.

— Да, дом будет оформлен на меня. Да, я его покупаю сама. Нет, вашей маме тут не будет «уголка» для вечного проживания!

Слова вылетали резче, чем она хотела. Настя стояла посреди кухни с мокрой тряпкой в руке и смотрела на мужа так, будто видела его впервые. Или, наоборот, слишком хорошо.

— А ты думаешь, счастье само в дверь постучится? — продолжила она, не дожидаясь ответа. — Или ты всё ещё ждёшь, что кто-то за нас решит, когда пора выбираться из этой клетушки?

Михаил сидел за столом, обхватив ладонями кружку с чаем. Он даже не посмотрел на неё.

— Да не в клетушке мы живём, а в квартире, между прочим, своей, — буркнул он. — Я же не виноват, что тебе всё не так.

Настя шумно выжала тряпку, кинула её в раковину.

— Мне не «всё не так». Мне просто хочется, чтобы мы дышали, понимаешь? Чтобы не слушать, как сосед сверху третий час сверлит, а соседка справа орёт на кошку.

— Дышать она хочет, — усмехнулся Михаил. — Окно открой — подышишь.

Тон был спокойный, почти ленивый, но в нём чувствовалось что-то острое. Как игла под ногтем. И внутри у Насти будто что-то хрустнуло. Этот сарказм раньше казался ей даже милым, признаком ума, но теперь раздражал до дрожи.

— Миша, я серьёзно, — сказала она тише. — Я уже накопила немного. Можно начать смотреть варианты. Ну хотя бы просто присматриваться.

— Ага, — он потянулся и уткнулся в телефон. — Присматриваться она будет. К домам, к ипотекам, к проблемам. У нас на новую стиралку денег нет, а она дом собралась брать.

— Я не говорю, что завтра! — вспыхнула Настя. — Просто мечтать, планировать — это ведь не преступление!

— Мечтать — не преступление, — ухмыльнулся он. — Только толку от твоих мечтаний, если потом мне всё это разгребать.

Она замолчала на секунду. А потом сказала холодно, без эмоций:

— Тебе вообще ничего не приходится разгребать. Всё, что у нас есть, — моя работа, мои переработки, мои нервы.

— О, началось, — Михаил откинулся на спинку стула. — Любимое женское: «всё сама, всё я».

— А что, не так? — Настя повернулась к нему. — Когда ты последний раз что-то покупал для дома? Или просто спрашивал, как у меня день прошёл?

Он промолчал. Но по тому, как сжались его губы, она поняла — попала.

— Знаешь, Настя, — сказал он наконец, — с тобой уже невозможно разговаривать. Всё у тебя — обвинения. Я устал.

— А я устала ждать, что ты хоть раз захочешь жить, а не существовать!

Слова вырвались сами. В кухне повисла тишина. За окном дождь бил по подоконнику, октябрь тянулся серым хвостом, будто специально сговорился добить настроение.

Михаил встал, молча налил себе ещё чаю и, не глядя на неё, бросил:

— Мечты твои, Настя, как кредиты. Без срока погашения.

Он вышел, хлопнув дверью. В кухне остался запах дешёвого табака и ощущение, что что-то окончательно надломилось.

Настя стояла неподвижно. Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала. Не грубо, не громко — а точно, в самое нутро.

Вечером она легла позже обычного. В соседней комнате бубнил телевизор, Михаил заснул с телефоном в руке. Настя смотрела в потолок и думала, что их брак похож на старое одеяло: вроде бы ещё греет, но всё в дырах, и латать уже не хочется.

Утром всё было привычно. Михаил хлопнул дверью, уходя, и крикнул с порога:

— Не забудь оплатить интернет.

Даже не попрощался.

Настя включила чайник, достала записную книжку — старую, потёртую, с загнутыми уголками. На первой странице был аккуратный список расходов. Внизу, мелким почерком: «копить на дом».

Эта строчка была её тайной мантрой. Каждый раз, откладывая деньги — десять, пятнадцать тысяч, — она мысленно возвращалась к ней. Пять лет. Восемьсот тысяч. Всё сама. Без мужа. Без поддержки.

Иногда она представляла, как они вдвоём пьют чай на террасе собственного дома: солнце, тишина, яблони. Он ворчит, она смеётся.

Но чем старше становился их брак, тем дальше уплывала эта картинка.

Михаил в последние месяцы будто исчезал, даже находясь рядом. Телефон, раздражение, короткие ответы.

— Поехали хоть на выходные за город, — предложила она как-то.

— Завал, — ответил он, не глядя.

Она кивнула. И где-то внутри уже знала: дело не в работе. Просто им больше не о чем было говорить.

Через пару недель раздался звонок из районной администрации. Бабушка умерла. И оставила Насте наследство.

Она сидела в офисе, слушала голос юриста и не верила. Два миллиона триста тысяч. Не во сне.

Когда пришло письмо от нотариуса, руки дрожали.

Вечером она рассказала Михаилу, сияя, как ребёнок.

— Мы можем купить дом!

Он даже не оторвался от ноутбука.

— Ну, поздравляю. Только не спеши.

Радость осела пылью.

Дом она нашла сама. Поехала смотреть одна. И поняла — это её место.

Через неделю дом был оформлен на неё.

Михаил приезжал редко. Помогать не спешил. Она делала всё сама — и с каждой банкой краски чувствовала, как внутри становится легче.

Когда всё было готово, она предложила переехать.

— Посмотрим, — сказал он.

И она уехала одна.

Туман над яблоней, иней на траве, тишина.

Соседи оказались тёплыми. Вечера — спокойными.

Михаил звонил всё реже.

А потом позвонила свекровь.

— Дом под присмотром?

— Под присмотром.

И в голосе той было что-то слишком уверенное.

Через неделю это «что-то» приехало лично.

Но это уже была совсем другая история.

Она поняла, что гости будут не к чаю, ещё до того, как раздался стук.

Не звонок — именно стук. Уверенный, хозяйский, будто человек за дверью имел полное право здесь находиться.

Настя как раз возилась с печкой — зима в этом году подкралась рано, ночи стали колючими. Кот дремал на подоконнике, свернувшись серым клубком. От стука он вздрогнул и недовольно махнул хвостом.

Настя вытерла руки о фартук и пошла открывать.

На пороге стояла свекровь.

Не одна.

Рядом с ней — молодая женщина лет тридцати, ухоженная, в светлом пальто, с аккуратной сумкой и выражением лица, в котором странным образом смешались неловкость и вызов.

— Ну здравствуй, Настенька, — протянула свекровь сладким голосом. — А мы вот решили заехать. Посмотреть, как ты тут устроилась.

Настя почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Здравствуйте, — спокойно ответила она. — Вы… без предупреждения.

— Да что ты, — махнула рукой свекровь. — Мы же семья. Какие тут предупреждения?

«Мы», — машинально отметила Настя и перевела взгляд на незнакомку.

Та улыбнулась — вежливо, но напряжённо.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Оля.

Настя кивнула.

— Настя.

Пауза повисла тяжёлая, липкая. Ни одна из них не сделала шаг вперёд, и только свекровь, как хозяйка положения, протиснулась в дом первой.

— Ничего себе, — огляделась она. — А уютненько. И правда, домик хороший. Не зря Миша говорил.

Вот оно.

Настя медленно закрыла дверь.

— Проходите, раз уж приехали, — сказала она, чувствуя, как голос становится ниже, спокойнее, чужим.

Они прошли на кухню. Оля держалась чуть в стороне, аккуратно поставила сумку на стул, словно боялась занять лишнее место. Свекровь же уже рассматривала полки, занавески, стол.

— Всё сама? — спросила она, прищурившись.

— Сама, — ответила Настя.

— Ну-ну. Женщине тяжело одной. Хорошо, когда рядом есть мужчина.

Оля опустила глаза.

Настя вдруг поняла всё сразу. Не кусками, не догадками — цельной картиной, от которой даже дышать стало легче. Больно, да. Но ясно.

— Вы, наверное, чай хотите? — спросила она.

— Хотим, — радостно кивнула свекровь. — И поговорить.

Они сели. Чайник закипел слишком быстро, будто тоже торопился услышать правду.

— Настя, — начала свекровь, сложив руки на столе, — я скажу прямо. Так будет лучше для всех.

Настя молчала.

— Миша… он запутался. Мужчина, знаешь ли, слабый пол. Ты всё со своими домами, планами, а ему внимания не хватало.

Оля сжала пальцы.

— Мы не хотели так, — тихо сказала она. — Правда. Всё как-то само…

Настя посмотрела на неё внимательно. Не с ненавистью. С интересом. Обычная. Не лучше и не хуже. Просто оказалась рядом в нужный момент.

— И что дальше? — спросила Настя у свекрови.

Та улыбнулась, будто ждала этого вопроса.

— А дальше всё просто. Этот дом… — она обвела взглядом кухню, — он ведь большой. Вам троим тут будет тесно. А вот нам — в самый раз.

Настя медленно поставила чашку.

— Нам?

— Ну да, — пожала плечами свекровь. — Миша с Олей. Они семья. Молодые. А ты… ты женщина умная, самостоятельная. В городе тебе будет удобнее.

Настя рассмеялась. Тихо, без истерики.

— Вы сейчас серьёзно?

— Абсолютно, — кивнула свекровь. — Дом-то оформлен на тебя, да. Но семья — это не бумажки.

— Ошибаетесь, — сказала Настя. — Взрослая жизнь как раз из них и состоит.

Оля подняла голову.

— Настя, я… я не хотела вас обидеть.

— Знаю, — кивнула та. — Но это ничего не меняет.

Она встала.

— Чай допивайте и поезжайте. Дом мой. И в нём никто не живёт, кроме меня.

Свекровь побледнела.

— Ты пожалеешь, — прошипела она. — Миша не простит.

Настя посмотрела в окно. Там темнело, над яблоней поднимался пар.

— Знаете, — сказала она спокойно, — самое страшное уже случилось. Я перестала бояться.

Они ушли молча. Дверь закрылась тихо — без хлопка.

Настя осталась одна. Кот спрыгнул с подоконника и тёрся о её ноги.

Она села за стол, вдохнула запах чая и дерева.

Впервые за долгое время в доме было по-настоящему тихо.

И это была не пустота.

Это была свобода.