Алина всегда считала, что самое страшное в жизни

Паразиты

Алина всегда считала, что самое страшное в жизни — это не кровь, не разрезы и не крики в операционной. Самое страшное — это когда ты приходишь домой, а дом больше не твой.

Раньше она возвращалась поздно. Иногда — глубокой ночью, с тянущей болью в спине, с онемевшими пальцами, которые ещё помнили форму скальпеля. Дом встречал её тишиной, запахом чистоты и тем особым ощущением защищённости, которое невозможно купить за деньги. Она снимала обувь, шла на кухню, включала чайник и знала: здесь — безопасно.

Потом появился Сергей.

Он вошёл в её жизнь тихо, как человек, который умеет не мешать. Вежливый, аккуратный, без резких движений. Он не спорил, не требовал, не демонстрировал мужское превосходство. Он слушал. Кивал. Иногда готовил ужин, когда она возвращалась после дежурства. Иногда ждал её с пледом и сериалом, который она всё равно не смотрела, потому что засыпала через пять минут.

Он был удобным.

Алина — хирург с двенадцатилетним стажем — привыкла к удобству. В операционной не было места эмоциям. Там важны были точность, выносливость и умение не задавать лишних вопросов. Она и в жизни выбирала так же.

Когда он предложил съехаться, она не увидела подвоха. Дом был её. Куплен за годы ночных смен, выгоревших выходных и сэкономленных отпусков. Он просто… вошёл в уже готовую систему.

И система начала давать сбои.

Сначала — мелкие. Почти незаметные.

Шорохи.

Она списывала их на старый дом. Деревянные перекрытия, трубы, ветер. Иногда казалось, что кто-то ходит по коридору, но она была слишком уставшей, чтобы придавать этому значение.

Потом — свет. Он включался сам. В кладовке, в гараже, в ванной. Сергей говорил, что это проводка. Что надо вызвать электрика. Но электрик всё не приходил.

Потом — вещи.

Плед, который она убрала в шкаф, оказывался на кресле. Кружка — не на том месте. Косметика — сдвинута. Она злилась на себя. «Переработка», — говорила она вслух, глядя в зеркало. «Синдром усталого мозга».

Она не подозревала Сергея. Он был рядом. Он обнимал её. Он спрашивал, как прошла смена.

И только счёт за электричество стал тем самым снимком, на котором невозможно не заметить опухоль.

Восемь тысяч.

Она смотрела на цифры, как смотрят на чужие анализы — с холодным профессиональным недоверием. Потом сравнила с предыдущими месяцами. Потом — с прошлым годом.

— Серёж, — спросила она тогда спокойно, — ты что-то подключал?

Он рассмеялся.

— Ты опять про это? Ну, может, ты фен забыла выключить.

Она не кричала. Не устраивала сцен. Просто отметила: он не смотрит ей в глаза.

Всё вскрылось в тот день, когда она вернулась раньше.

Она шла по коридору, не разуваясь. Услышала голос. Женский. Уверенный. Хозяйский.

— Мама, не трогай её косметику, — сказал кто-то в спальне. — Это для жирной кожи.

Мир сузился до одной точки.

Алина вошла в спальню медленно. Так входят в палату к пациенту с плохим прогнозом.

Нина Петровна сидела на её кровати. В её халате. В её пространстве. И рылась в её вещах.

Из ванной вышел Виктор. В одних плавках.

В тот момент Алина поняла одну простую вещь: это не вторжение. Это — оккупация.

Они не чувствовали вины. Не извинялись. Они объяснялись. Оправдывались. Как люди, которые уверены в своём праве.

— Мы же семья, — сказал Виктор.

— Серёжа сказал, что ты не против, — добавила Нина Петровна.

Сергей стоял за её спиной. Молчал.

На кухне она увидела ноутбук. И подключённый узел для майнинга. Он гудел, как живой.

Она не закричала. Она не плакала. Она просто отключила всё и сказала:

— Вы съезжаете.

В ту ночь она не осталась дома.

Сергей писал. Звонил. Обвинял. Говорил о помощи, о семье, о том, что она всё неправильно поняла.

Когда она подала на развод, он изменился.

Он стал тихим.

Слишком тихим.

Он не съехал. Он «паковал вещи». Днями. Неделями. Всегда находилась причина остаться ещё на ночь.

А потом снова включился свет в гараже.

Алина стояла в темноте, глядя на экран телефона. Камеры, которые она поставила после его «съезда», показывали пустой дом. Но датчик движения в гараже сработал.

— Значит, прятки, — прошептала она.

Она не была паникёром. Она была врачом. И она знала: если симптом повторяется — это не случайность.

Она вызвала участкового. Потом — юриста. Потом — электрика.

Электрик нашёл дополнительную линию. Незарегистрированную. Проложенную аккуратно. Профессионально.

— Кто-то здесь жил, — сказал он.

В ту же ночь Алина не спала.

Около трёх утра она услышала шаги.

Медленные. Осторожные.

Она не кричала. Не звонила. Она взяла телефон и вышла в коридор.

Сергей стоял у двери в гараж.

— Ты что делаешь? — спросила она.

Он обернулся. Лицо было чужим. Холодным.

— Я здесь живу, — сказал он. — И ты не имеешь права меня выгонять.

Она посмотрела на него долго.

— Нет, Серёж, — тихо ответила она. — Ты здесь паразитируешь.

Через два часа он сидел в машине полиции.

Через неделю суд вынес решение о его выселении.

Через месяц дом снова стал тихим.

Алина сидела на кухне, пила вино и дышала. По-настоящему.

Иногда, засыпая, она всё ещё вздрагивала от звуков. Но потом вспоминала: теперь она одна. И это — не одиночество. Это свобода.

Она больше не путала удобство с безопасностью.

И никогда — тишину с отсутствием угрозы.

Потому что самое страшное — это не когда в доме кто-то есть.

А когда ты долго не замечаешь, кто именно