А почему это моего имени нет в завещании?

Наследство

— А почему это моего имени нет в завещании?

Голос Лидии Петровны рассёк утреннюю тишину кухни так резко, будто кто-то уронил на пол металлический поднос.

Марина замерла. Чашка с кофе зависла в нескольких сантиметрах от губ, и она вдруг ясно почувствовала, как горячий напиток обжигает пальцы сквозь фарфор. Она медленно опустила чашку обратно на блюдце и подняла глаза.

Свекровь сидела за кухонным столом с видом хозяйки положения. Перед ней была раскрыта тёмно-синяя папка — та самая, в которую Марина накануне аккуратно сложила документы от нотариуса. Бумаги лежали веером, словно их долго и внимательно рассматривали.

Марина оставила папку на столе всего на пару минут — пошла в ванную, чтобы умыться. Ей и в голову не могло прийти, что за это время Лидия Петровна успеет не просто заглянуть внутрь, но и вчитаться в каждую строчку.

Павел сидел между ними, уткнувшись в телефон. Он делал вид, что читает новости, но Марина знала этот взгляд — напряжённый, бегающий, словно у человека, который отчаянно притворяется слепым, лишь бы не замечать надвигающуюся бурю.

— Это моё наследство от бабушки, — сказала Марина ровным голосом, хотя внутри всё сжалось. — Почему ваше имя должно быть там?

Лидия Петровна медленно подняла голову. В её глазах мелькнул холодный, почти деловой блеск, но губы тут же растянулись в мягкой, почти материнской улыбке.

— Деточка, ну что ты так сразу? — протянула она. — Мы же семья. А в семье всё общее.

Она повернулась к сыну:

— Павлуша, объясни жене. Так не делают. Прятать имущество от родных — это предательство.

Павел вздрогнул, словно его вытащили из тёплой воды на холодный воздух. Он отложил телефон и посмотрел сначала на мать, потом на Марину.

— Мам… это наследство Марины. От её бабушки. Мы тут вообще ни при чём.

— Ни при чём? — Лидия Петровна театрально всплеснула руками. — Я тебя растила одна! Одна, слышишь? Всю жизнь положила! Работала на двух работах, ночами не спала, чтобы ты ни в чём не нуждался. А теперь твоя жена получает квартиру в центре города — и даже не думает зарегистрировать там твою мать?

Она прижала руку к груди.

— Я что, чужая?

Марина внимательно наблюдала за этим спектаклем. За три года брака она выучила все приёмы Лидии Петровны наизусть: жалость, давление, внезапные слёзы, обвинения, сменяющиеся лаской. Всё это было отрепетировано десятилетиями.

— Квартира оформлена на меня, — твёрдо сказала Марина. — И останется оформленной на меня. Это память о моей бабушке.

— Память! — фыркнула свекровь. — Память — это фотографии в альбоме. А квартира — это недвижимость. Стоимостью в несколько миллионов.

Она прищурилась:

— И ты хочешь владеть ею единолично? А если с тобой что-то случится? Куда она пойдёт? К твоим родственникам?

— Мам, хватит, — Павел попытался вмешаться, но голос его звучал неуверенно.

— Я не хватит! — резко перебила Лидия Петровна. — Я имею право знать, что происходит в семье моего сына!

Она повернулась к Марине:

— Ты должна переоформить квартиру на троих. На тебя, Павла и меня. Вот это будет справедливо.

Марина медленно встала. Она подошла к столу, забрала папку и прижала её к груди — жест был почти инстинктивным, как будто она защищала не бумаги, а что-то живое.

— Нет, — сказала она спокойно. — Этого не будет.

Лидия Петровна тоже поднялась. Они стояли друг напротив друга — молодая женщина с прямой спиной и пожилая дама с искажённым от ярости лицом.

— Ах вот как, — прошипела свекровь. — Значит, решила показать характер? Хорошо. Посмотрим, как ты заговоришь, когда я расскажу всем, какая ты на самом деле. Жадная. Бессердечная. Та, что выгоняет пожилую свекровь на улицу.

— Рассказывайте кому хотите, — Марина пожала плечами. — А теперь, если позволите, мне нужно на работу.

Она вышла из кухни, не оглядываясь. В коридоре она слышала, как Лидия Петровна тут же перешла в привычный режим: жалобы, упрёки, рассказы о неблагодарности и жертвах. Павел что-то тихо отвечал, стараясь её успокоить.

Марина уже знала, чем всё это закончится.

Вечером Павел пришёл на кухню, когда она готовила ужин. Он обнял её за талию — привычно, осторожно, словно боялся, что она оттолкнёт.

— Марин, давай поговорим спокойно, — начал он.

— О квартире? — не оборачиваясь, спросила она.

— Ну да… — он вздохнул. — Может, действительно стоит подумать? Мама ведь права в чём-то. Мы семья.

Марина отложила нож.

— Паша, это квартира моей бабушки. Она оставила её мне. Не нам. Не твоей маме.

— Но мама просто хочет чувствовать себя защищённой…

— У неё есть своя квартира, — перебила Марина. — Пенсия. Сбережения. Зачем ей моё наследство?

Павел отвёл взгляд.

— Иногда мне кажется, что ты специально настраиваешь меня против неё.

Эта фраза стала последней каплей.

— Я? — Марина рассмеялась, но смех вышел горьким. — Это твоя мать лезет в мои документы, требует долю, устраивает истерики. А виновата я?

— Не кричи, — попросил он. — Соседи услышат.

— Пусть слышат! — вспыхнула Марина. — Пусть знают, как твоя мать манипулирует!

Павел побледнел.

— Не смей так говорить о моей матери!

— А ты не смей защищать её, когда она не права!

Они стояли друг напротив друга, и Марина впервые ясно увидела в его глазах страх. Не злость. Не обиду. А именно страх — перед матерью, перед её реакцией, перед необходимостью выбирать.

— Я пойду прогуляюсь, — глухо сказал Павел и ушёл.

Марина села за стол и закрыла лицо руками. Три года она терпела. Три года уступала. И вот теперь Лидия Петровна добралась до самого ценного.

На следующий день Марина взяла выходной и поехала к нотариусу.

Виктор Андреевич, седой мужчина с добрыми глазами, внимательно выслушал её, не перебивая. Когда она закончила, он вздохнул и сказал:

— Вы всё сделали правильно. Наследство — только ваше. Ни муж, ни его родственники не имеют на него прав. И мой вам совет…

Он посмотрел на неё серьёзно:

— Защитите себя. Иногда самое сложное — это поставить границу. Но без неё вас просто сожрут.

Марина вышла из конторы с неожиданным ощущением лёгкости. Она вдруг поняла: дело не в квартире. Дело в выборе.

И этот выбор она уже сделала.