Анжела стояла посреди кухни, всё ещё сжимая

Анжела стояла посреди кухни, всё ещё сжимая в руках кружку. Чай давно перестал быть горячим, но пальцы не разжимались — будто именно эта керамика удерживала её от того, чтобы сказать лишнее. Или, наоборот, от того, чтобы сказать всё.

— Я покупаю это на свои деньги, — повторила она, уже медленнее, отчётливо выговаривая каждое слово. — На те, что зарабатываю сама.

В кухне повисла пауза. Та самая, тяжёлая, вязкая, когда кажется, что воздух густеет и становится трудно дышать. Павел по-прежнему молчал. Галина Петровна чуть прищурилась — не от обиды, нет, скорее от раздражения: невестка посмела повысить голос. Не так, как положено.

— Анжела, — наконец произнесла она, всё тем же ровным, «воспитательным» тоном, — не нужно так реагировать. Ты слишком эмоциональна. Мы ведь семья. А в семье не бывает «моих» и «чужих» денег.

Анжела медленно выдохнула. Эти слова она слышала не впервые. Они звучали каждый раз, когда речь заходила о границах — личных, финансовых, человеческих. В этой семье границы существовали только у Галины Петровны. Все остальные должны были подстраиваться.

— Забавно, — усмехнулась Анжела, — как только речь заходит о моей зарплате, она тут же становится «общей». А вот когда нужно платить за продукты или коммуналку — почему-то вспоминается, что я «временно живу у вас».

Павел вздрогнул.

— Анжел, ну зачем ты так? — пробормотал он. — Мама ведь правда помогает. Мы бы без неё…

— …жили отдельно? — резко перебила Анжела. — Или хотя бы пытались?

Галина Петровна поджала губы. Улыбка исчезла.

— Павел, — сказала она, не глядя на невестку, — я, кажется, говорила, что подобные разговоры нужно вести спокойно. Без истерик.

Анжела рассмеялась. Смех вышел коротким и сухим.

— Истерика — это когда я кричу и бью посуду. А сейчас я просто говорю, что вы не имеете права решать, как мне тратить мои деньги.

— Пока ты живёшь в моём доме, — отчеканила Галина Петровна, — я имею право знать, что здесь происходит.

— Вот именно, — тихо сказала Анжела. — В вашем доме.

Она поставила кружку в раковину, аккуратно, слишком аккуратно. Внутри всё клокотало, но она вдруг почувствовала странное спокойствие — как бывает, когда решение уже принято, просто ещё не озвучено.

Три года. Три долгих года она убеждала себя, что это временно. Что вот-вот накопят, съедут, и всё наладится. Три года она вставала в шесть утра, ехала через полгорода в офис, возвращалась затемно, выслушивая по пути замечания о немытой плите и неправильно сложенных полотенцах.

Сначала Галина Петровна действительно казалась заботливой.

— Я просто подсказываю, — говорила она. — У меня опыт.

Потом «подсказываю» превратилось в «делай так, как я сказала».

А теперь — в «я решаю».

Анжела прошла в комнату, где они с Павлом жили все эти годы. Маленькая, с диваном вместо кровати, с шкафом, половину которого занимали вещи свекрови «на всякий случай». Она достала сумку и начала складывать туда документы.

— Ты что делаешь? — Павел появился в дверях, растерянный, словно ребёнок, который не понимает, почему родители ругаются.

— Собираюсь, — ответила она спокойно.

— Куда?

Анжела посмотрела на него. Долго. Внимательно. Когда-то она любила этого человека. Верила, что он — её защита. Что если станет трудно, он встанет рядом.

— Пока не знаю, — честно сказала она. — Но точно не здесь.

— Анжел, подожди, — он шагнул к ней. — Давай просто обсудим. Мама не это имела в виду…

— Павел, — перебила она, — твоя мама имела в виду ровно то, что сказала. А ты это поддержал.

Он замолчал. И этим сказал больше, чем любыми словами.

В дверях снова появилась Галина Петровна.

— Ну вот, — вздохнула она театрально, — начинается шантаж. Я так и знала. Чуть что — сразу чемоданы.

Анжела застегнула сумку.

— Это не шантаж. Это выбор.

— Выбор? — фыркнула свекровь. — И куда ты пойдёшь? Снимать квартиру на свои кремы? Ты хоть представляешь, сколько это стоит?

Анжела улыбнулась — впервые за вечер искренне.

— Представляю. Я умею считать. В отличие от некоторых.

Павел побледнел.

— Ты серьёзно хочешь всё разрушить из-за денег?

Анжела подошла к нему вплотную.

— Нет, Паша. Я ухожу не из-за денег. Я ухожу из-за отсутствия уважения.

Она взяла сумку и направилась к выходу. В прихожей остановилась, обернулась.

— Знаешь, — сказала она тихо, — самое страшное не то, что твоя мама хочет меня контролировать. Самое страшное — что ты считаешь это нормальным.

Дверь закрылась мягко, без хлопка. Но в квартире стало непривычно пусто и гулко.

На улице было холодно. Анжела вдохнула морозный воздух и почувствовала, как внутри медленно оттаивает что-то давно зажатое. Она не знала, где будет ночевать. Не знала, что будет дальше. Но впервые за долгое время знала точно — назад она не вернётся.

Телефон завибрировал. Сообщение от Павла:

«Давай поговорим. Ты всё неправильно поняла.»

Анжела выключила звук и убрала телефон в карман.

Иногда, чтобы начать жить, нужно просто выйти за дверь.