Вот и всё, Нина Васильевна! Теперь эта квартира

Ключи от чужой жизни

— Вот и всё, Нина Васильевна! Теперь эта квартира полностью принадлежит вам! — произнёс нотариус, аккуратно подвигая ко мне папку с документами.

Я протянула руку, взяла бумаги — и в тот же миг почувствовала, как внутри что-то перевернулось. Сердце пропустило удар, а затем забилось так быстро, будто я только что пробежала марафон. Мир вокруг на секунду потерял чёткость: строгие стены кабинета, массивный стол, часы с тихим тиканьем — всё словно отодвинулось куда-то на задний план.

Двухкомнатная квартира в центре города. Моя. Подаренная двоюродной тётей Верой Павловной — женщиной, которую я видела всего несколько раз в жизни, но которая почему-то решила именно так распорядиться своим имуществом перед отъездом к дочери в Германию.

— Поздравляю, — добавил нотариус уже мягче. — Дарственная оформлена корректно, вступает в силу с момента подписания.

Я машинально кивнула, расписалась там, где он показал, и только когда мы вышли из конторы, смогла вдохнуть по-настоящему глубоко.

Я шла по улице, а ноги будто не касались асфальта. Хотелось смеяться, плакать, звонить всем подряд и кричать: у нас есть дом! Не «съёмная однушка на краю города», не «временный вариант», не «пока накопим» — а настоящий, свой дом.

Мы с Костей снимали жильё почти пять лет. Пять лет компромиссов: старый диван, который нельзя выбросить, потому что «хозяева против»; обои цвета мокрого картона; вечный страх, что в любой момент попросят съехать. Мы экономили на всём, откладывали каждую возможную копейку, мечтая о первоначальном взносе по ипотеке. И вдруг — эта квартира. Без долгов. Без банка. Без ежемесячного удушающего платежа.

Я представляла, как мы будем завтракать на кухне, как я повешу светлые занавески, как куплю большой стол, за которым можно собирать друзей. Я давно мечтала о коте — сером, пушистом, с наглым характером. А ещё… где-то в глубине души мелькнула мысль о ребёнке. Ведь теперь у нас есть пространство. Основа. Дом.

Костя встретил новость спокойно.

Он обнял меня, поцеловал в макушку, как делал всегда, но восторга в его глазах я не увидела. Ни удивления, ни радости — только сдержанная задумчивость.

— Это, конечно, чудесно, Ниночка, — сказал он негромко. — Правда, здорово. Только… мама расстроится.

Я отстранилась и посмотрела на него.

— Почему? — искренне не поняла я. — Разве она не будет рада, что у нас теперь есть собственная квартира?

Костя отвёл взгляд, будто искал что-то на стене.

— Она надеялась, что мы купим жильё поближе к ней. Так было бы удобнее. Она бы помогала… чаще виделись бы.

— Но мы же не выбирали, — возразила я. — Это подарок. И потом, центр — это не край света. Сорок минут на метро.

— Для мамы это далеко, — упрямо повторил он. — Ей тяжело ездить. Придётся что-то решать.

Слова «придётся что-то решать» неприятно царапнули. Решать — что именно? Я хотела спросить, но промолчала. Радость постепенно отступала, оставляя после себя странное беспокойство.

Галина Михайловна, моя свекровь, жила одна в просторной трёхкомнатной квартире в спальном районе. После смерти мужа она словно ещё крепче вцепилась в сына. Костя навещал её несколько раз в неделю, часто задерживался допоздна. Я старалась быть понимающей. Потеря — это боль. Но иногда мне казалось, что в его жизни есть две семьи, и я — не главная.

На следующий день мы поехали к ней. Я испекла пирог с капустой — её любимый, купила хороший чай, даже надела новое платье. Мне хотелось показать: я не враг, я не отнимаю у неё сына.

Свекровь встретила нас холодно. Обняла Костю, меня лишь сухо поприветствовала.

— Костенька, проходи, — засуетилась она. — Борщ только что сняла. Твой любимый.

За обедом Костя рассказал о квартире. Галина Михайловна слушала молча, поджав губы, не задавая ни одного вопроса. Когда он закончил, она посмотрела прямо на меня — пристально, оценивающе.

— Значит, квартира оформлена на тебя? — спросила она.

— Да, — ответила я спокойно. — Тётя Вера оформила дарственную.

— Интересно, — протянула она. — Очень интересно.

Она отложила ложку и выпрямилась.

— Костя, ты понимаешь, что это неправильно? Если что-то случится — ты останешься без крыши над головой.

— Мама… — начал он.

— Нет, я договорю, — перебила она. — Мужчина должен быть хозяином. Или, по крайней мере, собственником. А так выходит, что всё в руках жены.

— Мы семья, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает напряжение. — Какая разница, на кого оформлены бумаги?

— Разница огромная, милая, — холодно ответила она. — Жизнь длинная. Сегодня любовь, завтра — развод. Я просто думаю о будущем сына.

Костя молчал.

В метро я не выдержала.

— Ты правда считаешь, что я способна тебя выгнать? — спросила я. — После всего?

— Я ничего не считаю, — ответил он раздражённо. — Просто мама волнуется.

— А ты? Ты за кого волнуешься?

Он не ответил.

Через месяц всё стало хуже.

Галина Михайловна звонила постоянно. Костя срывался к ней по первому зову. А потом случилось то, что окончательно перевернуло всё.

Я вернулась домой раньше обычного и услышала её голос.

— …в моё время такие шторы вешали только на кухню, — возмущалась она. — А тут гостиная! Ну никакого вкуса.

Я вошла и увидела её — в кресле, с чашкой чая, как у себя дома.

— Костя дал мне ключи, — сказала она спокойно. — Мало ли что.

В спальне я спросила:

— Ты дал ей ключи без моего согласия?

— Она же мама, — пожал он плечами.

— А я кто? — тихо спросила я. — Соседка?

Он молчал.

И в этот момент я поняла: квартира стала не подарком судьбы, а экзаменом. Экзаменом на границы. На выбор. На то, кто мы друг для друга на самом деле.

И я ещё не знала, что самое трудное — впереди.