1992. Ей дали срок за тушенку, которую не брала
1992. Ей дали срок за тушенку, которую не брала. А пока мотала его, муж с лучшей подругой прибрали к рукам всё, что осталось. Но она вернулась — и у нее был план, испеченный в дороге от случайной попутчицы
Поезд мчался сквозь бескрайние, уснувшие под саваном снега поля. Окна вагона, покрытые изнутри кружевным инеем, пропускали тусклый свет короткого зимнего дня. Ритмичный, убаюкивающий стук колес был единственным звуком, нарушающим тишину полупустого плацкарта. Вероника, отложив в сторону надоевший бутерброд с колбасой, попыталась углубиться в книгу. Но буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова, не неся смысла. Всё её внимание, всё внутреннее чутье было приковано к пассажирке на верхней полке напротив — женщине, которая села утром на одной из глухих станций.
Странная попутчица. Хотя… что в ней такого странного? Молчаливая. Неподвижная. С того момента, как она, легкая как тень, вскарабкалась на свое место, она не спускалась вниз ни разу — не пила, не ела. Либо дремала, укрывшись потертым пледом, либо смотрела в заледеневшее окно. Но какой это был взгляд! Не просто отрешенный, а наполненный такой глубинной, выжженной тоской, таким безмолвным отчаянием, что Вероника, человек отзывчивый и наблюдательный, невольно сжималась внутри. Так смотрят люди, у которых за спиной осталась пропасть, а впереди — туманная, пугающая неизвестность.
Единственный сосед, мужчина с нижней полки, вышел на предыдущей станции, и в их отсеке воцарилась полная, почти звенящая тишина. Попутного движения не было, вагон дремал в полумраке коротких декабрьских сумерек. И вот женщина, наконец, шевельнулась — бесшумно спустилась и, не глядя по сторонам, направилась к туалету в конце коридора. Вероника нахмурилась. «Только по нужде… Господи, да она же, наверное, голодная как волк!» Мысль эта пронзила её с внезапной ясностью. Не раздумывая, она полезла в свою объемистую сумку. Две вареные картофелины в мундире, завернутые в газету, бутерброд с сыром, горсть гороховых сухариков, яблоко — всё это она быстро выложила на складной столик. Как раз когда попутчица вернулась и уже приготовилась снова исчезнуть наверху.
— Послушайте… — голос Вероники прозвучал тише, чем она хотела. — Вы, простите, ничего не ели с утра. Может, чаю? Я сейчас кипятка принесу.
— Спасибо. Не надо.
— Да полно вам, — настаивала Вероника, в голосе её зазвучали мягкие, но твердые материнские нотки. — У меня тут запасы на троих, одна не справлюсь. В тепле всё испортится, жалко ведь выкидывать. Садитесь, пожалуйста.
Она поймала взгляд женщины — растерянный, голодный, стыдливый. Попала в точку.
— Угощайтесь, я ненадолго, — Вероника кивнула на еду и, взяв два подстаканника, пошла за кипятком. Вернувшись, она разлила душистый чай из жестяной коробочки. — Меня Вероника зовут. Я из Вологды к дочери ездила, теперь возвращаюсь в Иваново. А вас?
— Маргарита.
Больше ни слова. Ни «откуда», ни «куда». Только имя, сорвавшееся с губ тихо, будто признание. Выпив чаю и согревшись, Маргарита не полезла обратно на полку, а осталась сидеть у окна, обхватив чашку тонкими, почти прозрачными пальцами. В её серых, невероятно печальных глазах стояла целая история, молчаливая и тяжелая. Веронике показалось, что женщина балансирует на краю — ещё чуть-чуть, и эта ледяная скорлупа молчания треснет.
— Простите за прямоту, — осторожно начала Вероника, — но на вас будто весь мир давит. Такое чувство, будто вы едете не туда, где вас ждут.
— Я еду именно туда, где меня ждут, — голос Маргариты был хриплым от долгого молчания. — Только вот ждут там не меня. А того, кого уже нет. Я еду в место, где я больше не нужна.
— Рита, зачем же тогда туда? — вырвалось у Вероники.
— А больше мне ехать некуда… — И тут женщина сломалась. Тихие, сдержанные всхлипы переросли в глухие, надрывные рыдания, от которых сжалось сердце. Вероника мгновенно пересела к ней, обняла за худые, трясущиеся плечи. — Всё, всё, выговорись, деточка. Расскажи. Легче станет. Куда это ты возвращаешься?
— Домой. Только дома у меня нет. И дочь… моя дочь уже не моя. И муж… стал совсем чужим человеком.
Пять лет назад. 1987 год. Маргарита выросла в маленькой деревеньке, затерянной среди лесов и полей. Жизнь там текла небогато, но честно, наполненная трудом и простыми радостями. Вышла замуж за местного парня, Сергея, механика из МТС. Молодая семья, полная надежд. Через год родилась дочурка — белобрысая, голубоглазая Катенька. Казалось, сама судьба улыбается им. Когда Кате исполнилось два, Маргарита устроилась на новый склад на окраине — вторым кладовщиком. Хорошая работа, твердый оклад. Белая полоса.
Но вскоре её стала глодать тихая, необъяснимая тревога. Вещи исчезали. Не целиком, не ящиками — понемногу. То три банки тушенки с полки испарятся, то мешок гречки станет легче. Она обращалась к старшей по складу, Валентине Петровне, женщине с каменным, непроницаемым лицом.
— Мне кажется, у нас недостача, Валентина Петровна. Вчера я точно помню, масла было три коробки в углу.
— Тебе показалось, Риточка. Устаешь, наверное, с малым ребенком. Цифры в ведомости сходятся.
— Но как же? Вот на второй полке было двадцать банок, сейчас шестнадцать!
— Ты последняя вчера уходила, — равнодушно парировала заведующая. — Ключи только у нас с тобой. Кто, по-твоему, мог взять? Призраки?
— А почему ключи не у сторожа? Он же ночью здесь.
— Так исторически сложилось. Материально ответственные лица — мы. Сторож — просто пост. Его дело — позвонить, если что.
Логика была железной, но внутреннее чувство кричало о лжи. Маргарита чувствовала себя мухой, попавшей в невидимую, липкую паутину. Потом грянула гроза — внезапная, тотальная ревизия. И обнаружилась недостача, серьезная, на крупную сумму. Всю вину, разумеется, возложили на младшего кладовщика — на Маргариту. Она металась, пыталась объяснить, рассказывала о своих подозрениях, о странных исчезновениях. Но Валентина Петровна лишь разводила руками, её глаза выражали ледяное презрение и праведный гнев.
— О чем она? Ни о каких пропажах Маргарита мне не докладывала. Сама, видно, прикарманивала понемножку, думала, не заметят. Признавайся, девочка, легче будет. Ключи-то были у тебя, ты последняя уходила.
— А может, это вы?! — выкрикнула в отчаянии Маргарита.
— Как ты смеешь! — загремела Валентина Петровна. — Я — вор? Сторожа, Макар и Василий! Скажите, видели вы меня на складе после смены хоть раз?
Сторожа, суровые мужики, подтвердили: нет, не видели. А вот Маргариту — постоянно, и первая приходит, и последняя уходит. Круг замкнулся.
— Серёжа, не могу понять… Куда всё делось? — рыдала она ночью, прижавшись к мужу.
— Всё ясно, Рита. Валентина Петровна с ними заодно, делится. А на тебя, как на молодую и беззащитную, всё и повесили. Надо бороться.
— Надо бороться, — повторил тогда Сергей, и в его голосе Маргарите послышалась такая уверенность, что она впервые за дни кошмара ухватилась за неё, как за спасательный круг.
Но бороться оказалось не с кем и не за что.
Следствие прошло быстро и буднично, словно речь шла не о сломанной человеческой жизни, а о неправильно оформленной бумаге. Следователь — уставший, с желтоватым лицом — не слушал. Он кивал, делал пометки и снова возвращался к одному и тому же:
— Ключи у вас были?
— Были.
— Последняя уходили?
— Да.
— Подпись в ведомостях ваша?
— Моя…
Этого оказалось достаточно. Ни слова о том, что недостачи начались задолго до ревизии. Ни слова о том, что Валентина Петровна жила не по средствам — внезапно сделала ремонт, купила новую мебель. Ни слова о сторожах, которые «ничего не видели». Всё утонуло в сухих формулировках.
Сергей сначала бегал — по знакомым, в райком, к какому-то двоюродному дяде в городе. Потом стал задерживаться. Потом — пить. А потом Маргарита узнала, что Валентина Петровна всё чаще заходит к ним «по делам», и что лучшая подруга — Людка, с которой они делили радости и беды с юности, — теперь почему-то отводит глаза.
Приговор был как удар под дых: три года. За тушёнку, которую она даже в руках не держала.
Катю забрали к свекрови — «временно, пока мать одумается». Маргарита ещё помнила, как девочка тянулась к ней ручонками в зале суда и кричала: «Мама!», а конвой уже подталкивал в спину.
Колония стерла время. День за днём, одинаковые, серые. Работа, крики, холод. Женщины там были разные — сломанные, злые, опустившиеся, но Маргарита держалась. Держалась мыслью о дочери. Писала письма — сначала часто, потом всё реже. Ответы приходили всё холоднее. А потом перестали приходить совсем.
Освободили её досрочно — за хорошее поведение. Без цветов, без встречающих. Только узелок с вещами и дорога.
И вот теперь — этот поезд, этот снег за окном и чужая, но неожиданно близкая женщина напротив.
Вероника слушала молча. Не перебивала. Только крепче сжимала руку Маргариты, когда та доходила до самых больных мест.
— Когда вышла, — закончила Рита, вытирая глаза рукавом старого пальто, — узнала: Сергей с Людкой живут вместе. В моём доме. Дом оформили на неё — «помогала, пока я отсутствовала». Катя зовёт её мамой… А мне сказали: «Не лезь. Ребёнку так лучше». Вот и всё. Я еду… посмотреть. И уйти. Совсем.
Вероника долго молчала. Потом встала, закрыла дверь купе, вернулась и села напротив. Лицо её изменилось — исчезла мягкость, в глазах появился холодный, трезвый блеск.
— Уйти ты всегда успеешь, — сказала она тихо. — А вот оставить всё так — это не выход.
— А что я могу? — горько усмехнулась Маргарита. — У меня ничего нет. Ни денег, ни прав. Я — судимая.
— А у них, значит, есть? — Вероника наклонилась ближе. — Рита, ты думаешь, такие люди живут честно? Валентина Петровна, муж, подруга… Они ведь не остановились. Просто нашли новую жертву.
— Мне-то что с того?
— А то, что у каждой тени есть хвост, — медленно сказала Вероника. — Я двадцать лет в торговле отработала. Видела всякое. И знаешь, что самое надёжное? Бумаги. Связи. И терпение.
Она открыла свою сумку, достала потрёпанный блокнот.
— Пишем. Адрес склада ты помнишь?
— Помню…
— Отлично. Фамилии — заведующая, сторожа, бухгалтер.
— А Сергей?
— Сергей — потом, — жёстко отрезала Вероника. — Сначала — те, кто начал. Сейчас другое время, девочка. Девяностые. Они думают, что им всё можно. Но именно сейчас они и сыпятся.
Маргарита смотрела на неё, не веря.
— Зачем вам это?
— Потому что однажды я тоже ехала в поезде и думала, что жизнь кончена, — ответила Вероника просто. — А мне помогли. Теперь — моя очередь.
Поезд мчался дальше, разрезая ночь. А в маленьком плацкартном отсеке, среди стука колёс и запаха чая, медленно, строчка за строчкой, рождался план. Холодный. Точный. Выношенный в дороге — как спасение.
Маргарита впервые за много лет не чувствовала пустоты впереди.
Туман рассеивался.
Если хочешь — продолжу дальше:
— возвращение в дом и первый удар,
— как план начинает работать,
— или финал — жёсткий, справедливый, по-девяностым.
Маргарита сошла с поезда ранним утром. Перрон был пустынен, только ветер гонял обрывки бумаги да старый дежурный зябко кутался в ватник. Город встретил её серостью и равнодушием — будто и не было этих пяти лет, будто она просто вышла за хлеб и задержалась.
Дом она узнала сразу. Тот самый — с облупившейся синей калиткой и перекошенным почтовым ящиком. Сердце ударило так сильно, что на мгновение потемнело в глазах. Она постояла, собираясь с духом, и толкнула калитку.
Во дворе висело чужое бельё. Детское. Катенькино? От этого зрелища перехватило дыхание. В доме было шумно — работал телевизор, пахло жареным луком. Маргарита вошла без стука.
На кухне за столом сидел Сергей. Постаревший, располневший, с красным лицом. Рядом — Людка, в её халате, с её чашкой. Они замолчали, увидев её, будто привидение вошло.
— Ты… — выдохнул Сергей. — Ты чего тут?
— Домой пришла, — спокойно ответила Маргарита. — К себе.
Людка первой пришла в себя.
— Не начинай, Рита. Ты тут никто. Документы видела? Дом мой. Серёжа — со мной. А Катя… Катя спит, и будить её не надо.
Эти слова резанули сильнее ножа. Маргарита кивнула.
— Хорошо. Я ненадолго. Вещи заберу.
Она прошла в комнату. От её жизни там почти ничего не осталось. Пара фотографий исчезла, детские рисунки — тоже. Но в старом серванте, за стопкой ненужных газет, она нашла то, за чем и пришла: папку с документами. Старые накладные, копии ведомостей, какие-то записи Сергея — он никогда не отличался аккуратностью.
Вернувшись в кухню, Маргарита уже была другой. Собранной. Холодной.
— Знаешь, Серёжа, — сказала она, — я ведь всё вспомнила. И склад, и Валентину Петровну. Интересно, ты до сих пор с ней связь держишь?
Сергей побледнел.
— Ты бредишь.
— Посмотрим, — пожала плечами Маргарита. — Сейчас ведь время такое. Проверки. Прокуратура. Газеты любят громкие дела.
Она ушла, не оглядываясь. За спиной хлопнула дверь.
Следующие недели она действовала по плану, который они с Вероникой выстраивали ночами в поезде. Сначала — письмо. Не жалоба, нет. Подробное изложение с фамилиями, датами, цифрами. Потом — второе, уже в область. Третье — в газету. Вероника помогала — звонила, уточняла, направляла.
И маховик закрутился.
На склад пришли. Потом — ещё раз. Всплыли новые недостачи, уже свежие. Сторожа начали путаться в показаниях. Бухгалтер вдруг «вспомнила», что подписи в ведомостях часто ставила не Маргарита. Валентину Петровну вызвали на допрос. Она держалась, но недолго — слишком много нитей тянулось за ней.
Сергей прибежал к Маргарите сам. Стоял на пороге, мял шапку.
— Рита, давай договоримся. Зачем тебе это? Прошлое ведь.
— Прошлое, — кивнула она. — Но не закрытое.
Людка исчезла первой — уехала к какой-то родне. Потом Сергея вызвали как свидетеля. Дом оказался оформлен с нарушениями, да и деньги на ремонт имели странное происхождение.
А потом случилось то, ради чего Маргарита держалась все эти месяцы.
Катя сама пришла к ней. Стояла, взрослая, настороженная.
— Ты… правда моя мама?
Маргарита не заплакала. Просто обняла.
— Правда.
Реабилитация заняла ещё год. Суд признал дело сфабрикованным. Судимость сняли. Маргарите вернули имя.
Вероника приехала к ней летом. Они сидели на лавочке у дома, пили чай.
— Ну что, — улыбнулась она, — стоило того?
Маргарита посмотрела на Катю, смеющуюся во дворе.
— Стоило.
Иногда справедливость приходит не сразу.
Но если её дождаться — она бьёт точно в цель.