Людмила опустила взгляд на свои руки.

Людмила опустила взгляд на свои руки. Красные от холодной воды и дешёвого мыла, с заусенцами, с короткими, обломанными ногтями. Когда-то у неё были длинные, ухоженные — с аккуратным френчем, с тонким запахом крема. Тогда она работала в салоне, улыбалась клиенткам, слушала их истории и мечтала о собственном кабинете. Это было будто в другой жизни. В той жизни, где она ещё умела смеяться без оглядки.

Сейчас смех казался чем-то чужим.

Максим хлопнул дверцей холодильника так, что на полке зазвенели банки.

— Ты вообще понимаешь, что происходит? — продолжал он, ходя по кухне, как зверь в клетке. — Я прихожу домой, а здесь… бардак, холодно, мать без присмотра!

Людмила медленно вдохнула. В груди стало тесно, будто туда насыпали песка.

— Я целый день с ней, — сказала она всё тем же тихим голосом. — Я не отходила почти.

— Почти! — Максим резко остановился. — Вот именно. Почти. А ей нужен постоянный уход!

Она посмотрела на него. Долго, внимательно. Будто пыталась увидеть в этом человеке того, за кого когда-то выходила замуж.

— Тогда давай наймём сиделку, — произнесла она вдруг.

На секунду в кухне стало тихо. Даже холодильник будто перестал гудеть.

Максим усмехнулся.

— На какие деньги, Люда? Ты в своём уме?

— Можно поискать недорогую… хотя бы на несколько часов в день. Я смогу выйти на работу. Тогда…

— Работа? — он снова перебил её. — Ты сейчас о работе думаешь?

— Я думаю о том, как нам жить дальше, — в её голосе впервые за весь разговор прозвучала усталость. Настоящая, глубокая, не скрытая. — Мы не справляемся.

Максим посмотрел на неё так, будто услышал что-то оскорбительное.

— Это ты не справляешься, — холодно сказал он. — Не надо всех под одну гребёнку.

Слова ударили точнее любого крика.

Людмила молча отвернулась. Схватила чашку, но кофе уже остыл окончательно. Горечь осталась, но тепла не было.

— Я пойду к ней, — сказала она, ставя чашку обратно. — Нужно поменять повязку.

— Конечно, иди, — буркнул Максим. — Может, хоть сейчас толк будет.

Она вышла из кухни, стараясь не ускорять шаг. В коридоре было темно — лампочка перегорела ещё неделю назад. Надо было купить новую, но каждый раз находилось что-то важнее.

Дверь в комнату свекрови была приоткрыта.

Людмила тихо вошла.

В комнате пахло лекарствами, старостью и чем-то ещё — чем-то тяжёлым, неуловимым. На кровати лежала Анна Петровна — маленькая, сжавшаяся, будто уменьшившаяся вдвое. Её когда-то строгие черты лица расплылись, глаза смотрели в пустоту.

— Мам… — осторожно позвала Людмила.

Женщина повернула голову.

— Кто здесь? — голос был слабым, но тревожным.

— Это я, Люда.

Пауза.

— Люда… — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — А где мой сын?

Людмила закрыла глаза на секунду.

— Он на кухне. Сейчас придёт.

Анна Петровна вздохнула.

— Он хороший… — сказала она тихо. — Только занятой. Всё время занятой…

Людмила не ответила. Подошла ближе, поправила одеяло, проверила повязку.

— Ты опять не приходила, — вдруг сказала старуха. — Я звала тебя.

Людмила замерла.

Вот оно.

— Я была здесь, — мягко сказала она. — Вы просто не помните.

— Не помню… — Анна Петровна нахмурилась. — Всё путается… Вчера было или сегодня… А ты… ты не злая?

Вопрос прозвучал неожиданно.

Людмила присела рядом.

— Нет, — сказала она. — Я не злая.

Старуха долго смотрела на неё.

— А мне кажется, ты на меня сердишься… — прошептала она.

Людмила почувствовала, как к горлу подступает ком.

Сердится ли она?

Иногда — да. Когда в третий раз за ночь меняет постель. Когда её обвиняют в том, чего она не делала. Когда силы заканчиваются, а помощи нет.

Но сейчас…

— Нет, — повторила она. — Я не сержусь.

Анна Петровна кивнула и закрыла глаза.

Людмила сидела рядом ещё несколько минут. Просто сидела, слушая её дыхание.

Потом тихо вышла.

Максим всё ещё был на кухне. Теперь он сидел за столом, уткнувшись в телефон.

— Я всё сделала, — сказала Людмила.

Он не поднял глаз.

— Угу.

Она постояла немного. Ждала? Наверное. Чего — сама не знала.

Извинений? Спасибо? Хоть какого-то признания?

Ничего не последовало.

Людмила развернулась и пошла в ванную.

Закрыла дверь. Включила воду. Уставилась в зеркало.

На неё смотрела женщина, которую она едва узнавала.

Тусклые волосы, собранные в небрежный пучок. Лицо осунулось. Под глазами тени.

Когда это случилось?

Когда она перестала быть собой?

Вода шумела, заглушая мысли.

Она опёрлась руками о раковину.

«Мы не справляемся».

Слова снова всплыли в голове.

И вдруг она поняла — это правда.

Но дело было не только в болезни, не в деньгах, не в усталости.

Дело было в них.

В ней и Максиме.

Они перестали быть командой. Если вообще когда-то ею были.

Людмила медленно выпрямилась.

Вытерла руки. Выключила воду.

Когда она вышла, Максим уже стоял в коридоре.

— Я поеду, — сказал он. — У меня ещё дела.

— Вечером вернёшься? — спросила она.

— Посмотрим.

Он накинул куртку, взял ключи.

— И, Люда… — он на секунду замялся. — Постарайся… ну, ты понимаешь.

Она кивнула.

Он ушёл.

Дверь закрылась.

В квартире стало тихо.

Так тихо, что звенело в ушах.

Людмила медленно прошла в кухню. Села за стол. Взяла ту самую чашку с холодным кофе.

Сделала глоток.

Горько.

Но она не отставила чашку.

В этот момент в голове вдруг появилась мысль — чёткая, ясная, как будто давно ждала своего часа.

Так больше нельзя.

Она не знала, что будет дальше. Не знала, как решится всё это — с деньгами, с уходом, с Максимом.

Но она точно знала одно:

она больше не будет молчать.

Вечером, когда Максим вернулся, она уже не сидела с чашкой.

На столе лежали бумаги.

— Что это? — спросил он, снимая куртку.

— Контакты сиделок, — ответила Людмила спокойно. — И ещё… я договорилась о собеседовании. В салоне. Меня готовы взять на полдня.

Максим нахмурился.

— Ты опять за своё?

— Нет, — она посмотрела на него прямо. — Я — за нас. Если мы ещё существуем.

Он молчал.

— Я не справляюсь одна, — продолжила она. — И не буду больше делать вид, что всё нормально.

— А я, значит, не помогаю? — в его голосе снова появилась знакомая резкость.

— Ты помогаешь… когда приходишь, — сказала она. — Но этого недостаточно.

Тишина.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил он.

— Разделить ответственность, — ответила она. — По-настоящему. Или… признать, что мы живём каждый сам по себе.

Максим опустил взгляд.

Слова повисли в воздухе.

Долгие секунды.

— Ты изменилась, — сказал он наконец.

Людмила чуть усмехнулась.

— Нет. Я просто устала молчать.

Он сел напротив.

Впервые за долгое время — не напротив как противник, а как будто… рядом.

— Я тоже устал, — тихо сказал он.

Она посмотрела на него внимательно.

И впервые за много месяцев увидела не только раздражение, но и страх. И растерянность.

— Тогда давай что-то менять, — сказала она.

Он кивнул.

Не сразу. Но кивнул.

И это было начало.

Не спасение. Не чудо.

Но шаг.

Первый за очень долгое время.