Большая деревенская комедия о свадьбе
Когда в деревне Лесные Горы объявили, что Семён Петрович — дед 78 лет, ветеран труда, бывший бригадир и человек, которого знала вся округа — женится на девушке Марине, двадцати восьми лет от роду, деревня загудела так, что куры перестали нестись от переживаний.
За Мариночку особо никто плохого слова не говорил — девка хорошая, живая, работящая, и смех у неё звонкий, как новая кастрюля. Но все задавались вопросом:
— Оно ей надо?
И второй, ещё важнее:
— А ему-то как? Он выдержит?
Как бы там ни было, свадьбу сыграли громко. На столах стояло всё, что можно было поставить: селёдка под шубой, три вида оливье, курица, холодец, соленья, компот, три торта, пять бутылок вина и одна — коньяку «для гостей из райцентра». Гости из райцентра приехали, коньяк исчез быстрее всех.
Семён Петрович сидел рядом с молодой женой, красный от удовольствия, в новом пиджаке, который ему купили всем миром. Марина глядела на него нежно, будто не на старика смотрела, а на молодого жениха, и это многих удивляло.
— Любовь, — ехидно повторяла тётка Дарья, — она такая. На кого ни гляди — всё солнце. А потом начнутся будни…
Но Марине было всё равно. Она держала Семёна за руку, и оба выглядели довольными как два пирога, только что вынутые из печи.
Первая брачная ночь
Когда гулянка закончилась, гости разошлись, а молодожёны отправились домой. Дом у Семёна был крепкий, деревянный, с широким сеном, из которого летом пахло солнцем.
Соседи провожали их многозначительными взглядами.
— Ох, — сказал старый Ефим, — не знаю, выдержит ли наш Семён этого счастья хрупкого.
— Да перестань ты, — махнула рукой соседка Груня. — Мужик он ещё ничего. Главное — не нервировать.
— Да кто ж его нервировать-то собирается? Его, наоборот, щадить надо!
Но поговорили — и разошлись.
А молодые закрыли дверь.
Семён Петрович скинул пиджак, вздохнул, сел на кровать, и вдруг понял, что слегка волнуется.
Марина же была бодрая, как молодая кобылица на весеннем пастбище. Она посмотрела на мужа так лучисто, что ему стало жарко даже в ушах.
— Семён Петрович, — сказала она, — ну что, любимый, начнём нашу семейную жизнь?
Он сглотнул.
— Маринушка, может… чаю сперва?
— Потом! — радостно объявила она.
И понеслось.
Марина была девушка темпераментная, спортивная, гибкая, и вообще — как говорили в деревне, «энергия у неё, как у трех тракторов». Она и впрямь была в меру заводная, но как-то так получилось, что первую брачную ночь она восприняла как… ну, скажем так… как спортивный забег с препятствиями, где препятствия — это дед.
Два часа она не уставала проявлять свою энергию в самых разных её видах.
А дед лежал, терпел, стараясь не подвести молодёжь и честь деревни. Но чем дальше шло время, тем больше в глазах его отражалась не романтика, а понимание:
«Я, кажется, зря перед свадьбой хвалился здоровьем…»
Наконец, Марина радостно сказала:
— Ох, Семён, милый, ты прям герой! Сейчас я тебе что-нибудь вкусное приготовлю, ты отдыхай!
И ушла на кухню.
Исчезновение
Прошло десять минут.
Прошло двадцать.
Полчаса.
Марина поставила на стол яичницу, жареные гренки, огурцы и чай. Огляделась.
— Милый? Завтрак готов!
Тишина.
Она прошла по комнате. Потянула занавеску. Посмотрела в коридор.
Никого.
— Семён?.. — голос стал тревожным.
Она заглянула в спальню.
Семёна там не было.
Одеяло лежало на полу. Подушка — чуть сдвинута. Туфли аккуратно стояли у кровати. А самого жениха… нет.
Марина замерла.
— Любимый?.. Ты живой?
Ответа не было.
Сердце у неё ёкнуло. Она схватила халат, набросила, выбежала на крыльцо.
— Семён!!
Тишина. Только ворона на берёзе недовольно каркнула, будто сказала: «Не туда смотришь».
Марина побежала вокруг дома, в огород, заглянула даже в баню.
Нигде нет.
Пошли слухи
Через двадцать минут в деревне Лесные Горы уже знали:
— Дед пропал после первой ночи с молодой!
— Говорила я: не выдержит!
— Да живой он, живой, просто стыдно показываться!
— А может, убежал? Испугался?
— В таком возрасте чего стесняться?
— Да всякое бывает…
Марина металась как ветреница. Её жалели, но и посмеивались тихонько. Особливо бабки у магазина — те вообще смех сдержать не могли.
— Эх, Маринка, — сказала тётка Дарья, — ты бы полегче с ним. Мужик не трактор.
— Да я не… да разве… да я только… — она смущалась, краснела, махала руками.
— Да уж мы поняли, — хмыкала Дарья, — весь дом ходуном ходил.
Марина чуть не плакала.
Обнаружение деда
Нашёлся Семён Петрович только к вечеру. Его заметили мальчишки у леса: дед сидел на пеньке, держа в руках палку, как альпинист, и тяжело дышал.
— Дед Семён! Ты чего тут? — подбежали ребята.
Дед поднял глаза. Вид у него был мужественный, но потрёпанный. Победитель неравной схватки.
— Парни… — выдохнул он, — женился, называется…
Его привели домой.
Марина, увидев мужа, едва не расплакалась:
— Семён Петрович! Где же вы были?! Я уж думала…
Он поднял руку, словно генерал перед важной речью.
— Марина… девка хорошая… но… — он сглотнул, — темп… темп у тебя… запредельный.
Она покраснела:
— Так я ж… я думала… что так положено!
— Положено, — кивнул дед, — но не в режиме «олимпийский марафон»! Мне бы помедленнее… по-человечески… Мне почти восемьдесят, Маринушка. Мне не соревнования нужны. Мне — любовь, тепло… компот… разговоры…
Марина шагнула к нему, приобняла нежно.
— Так вы скажите, милый. Я же не нарочно. Я думала, вам тоже так нравится…
— Нравится, — честно признался дед. — Но не два часа подряд. Я ж не железный!
Соседи, стоявшие у забора и слушавшие каждое слово, закивали в унисон.
Примирение
Вечером Марина поставила Семёнушке чай, укутала в шерстяной плед, усадила в кресло. Она сидела рядом, держала его за руку.
— Я буду нежной, — торжественно пообещала она. — Буду беречь. Ты только скажи, что тебе нужно.
— Нужна ты, — сказал дед. — Только помедленнее. Мы ж не на скачках живём.
Марина улыбнулась. Глаза её блестели. Она поняла своего мужа по-настоящему — впервые с момента свадьбы.
Эпилог: Через месяц
Через месяц деревня уже обсуждала другое:
— Слыхали? Семён с Маринкой заживали — прям пара, что надо!
— А ведь боялись, что он не выдержит…
— Да он теперь как молодец!
— Да у них любовь!
— Говорят, вместе на рыбалку ходят.
— И на рынок!
— И песни поют по вечерам!
А тётка Дарья резюмировала:
— Видали? Всё дело не в возрасте, а в характере. Одного надо стимулировать, другого — успокаивать. Главное, температуру отношений правильно выставить — как на печке.
И вся деревня с ней согласилась.
На кухне тем временем молодая жена возилась с кастрюлями. Она уже трижды поглядывала на дверь спальни: дед всё не выходил. Обычно он, несмотря на возраст, вставал рано, как петухи начинают перекликаться, но сегодня — тишина, будто в доме никого нет.
— Любимый?.. Ты там живой? — снова позвала она чуть громче.
Ответа не последовало.
Она поставила сковороду, вытерла руки о фартук и решила проверить. Подошла к двери и тихонько приоткрыла. В спальне царил полумрак, только тонкий луч света через щель занавески падал на кровать. Дед лежал неподвижно, как будто спал, но молодая заметила что-то странное: одеяло лежало на нём не так, как обычно, а будто аккуратно подоткнуто со всех сторон.
— Степан? — позвала она и подошла ближе.
Дед вдруг издал негромкое кряхтение, словно пробуждая в себе давно забытые силы.
— Ох… жива… — проскрипел он еле слышно.
— Ты чего там? — облегчённо вздохнула молодая жена. — Я уж испугалась, что тебе плохо.
— Да мне… хорошо… да только ты меня, кажись, придавила так, что я минут двадцать не мог сообразить, где у меня голова, а где ноги…
Она прыснула от смеха.
— Ну извини, не рассчитала. Ты же говорил: «Я бодрый, я крепкий, меня ничем не возьмёшь»!
— То говорил, да. Но не думал, что ты мне на грудь с разбега прыгнешь, как на коника-горбунёчка!
Он попытался подняться, но снова лёг:
— Подожди… пусть спина вспомнит, как жить.
Молодая жена присела на край кровати, погладила его по плечу:
— Ничего, Степан. Сейчас чайку сделаю с мёдом, оклемаешься.
— Чайку… да… — дед прикрыл глаза. — И ещё хорошо бы лед на поясницу… И на колени… И на душу тоже лед…
Она хохотнула и вышла на кухню. Но не успела она поставить чайник, как снаружи раздалось настойчивое «тук-тук-тук». Даже не постукивание — а такой громкий, уверенный деревенский стук, когда стесняться некогда.
На пороге стояла тётка Марфа — главная местная сплетница, тонкий психолог и разведыватель по призванию.
— Ну, здравствуй, молодая! — Марфа уже пыталась заглянуть ей за плечо в дом. — Ну что? Как первая ночка? Рассказывай, не томи!
— Марфа, иди домой, — устало вздохнула молодая. — Мы вообще-то заняты.
— Понятно, — хитро прищурилась тётка. — Раз заняты, значит, дед ещё не оклемался? Говорят, у него сердце слабое.
— Нормальное у него сердце! — огрызнулась молодая. — Просто устал.
— Устал? — Марфа аж перекрестилась. — Так чего ж ты с ним делала, окаянная?
— Марфа! — повысила голос молодая. — Отстань уже!
Но тётка Марфа так просто не сдавалась. Она шагнула ближе:
— Ну хоть скажи: живой он? А то я Трофиму расскажу, чтобы он на всякий случай батюшку вызвал!
— Живой! — отрезала молодая. — И батюшку не надо!
Из спальни послышалось слабое «да», будто подтверждающее её слова.
Марфа удовлетворённо хмыкнула, но уходить явно не собиралась.
— Значит, жив… Ну слава Богу. А то, понимаешь, у нас в деревне уже ставки пошли, проживёт он первую ночь или нет.
Молодая закатила глаза:
— Марфа, если сейчас не уйдёшь, я тебя второй раз замуж выдам — за самого пьяного мужика в деревне!
Марфа попятилась:
— Ладно-ладно, ухожу… Но вечером всё расскажешь. Я зайду!
И скрылась за калиткой.
Молодая хлопнула дверью, вздохнула, прислонилась к стене и пробормотала:
— Ну и день…
Она вернулась к деду с чаем.
Тот уже немного приподнялся на подушках, но выражение лица у него было такое, будто он прошёл трёхдневный марафон.
— Стёпа, ну перестань ты мученически смотреть, — сказала она, ставя кружку на тумбочку. — Я ж не нарочно.
— Я знаю, — вздохнул он. — Просто, понимаешь, я думал, что женитьба на молодой — это радость… А оказалось, что это ещё и спорт.
Она рассмеялась и поцеловала его в лоб:
— Вот окрепнешь — и потренируемся.
— Ты только предупреди заранее, — дед поднял палец. — Чтоб я мог родственникам записку оставить…
Она хохотала так, что чуть не опрокинула чайник.
А дед, глядя на неё, улыбнулся — медленно, но искренне. Всё-таки жизнь у него теперь была новая. И пусть она начиналась с боли в спине, всё же он чувствовал себя… счастливым.