Лежит старая монашка на тюфяке………….

Лежит старая монашка на тюфяке, уже почти умирает.
Келья холодная, стены потрескались, лампадка еле тлеет. Дыхание редкое, руки сухие, как веточки.

И вдруг она слышит голос — негромкий, но отчётливый:

— Ты мужикам не давала, мужское хозяйство ни разу не видела… нужно это исправить.

Монашка медленно открыла глаза.

— Господи… это Ты? — прошептала она.

— А кто ж ещё, — вздохнул голос. — Думаешь, у меня тут только отчёты по грехам? Иногда и человеческие недоразумения исправлять приходится.

— Но… я же всю жизнь… пост… молитвы… — зашептала она, крестясь дрожащей рукой.

— Вот именно, — сказал голос. — Всю жизнь прожила правильно, честно, по совести. А теперь лежишь и думаешь: «А что такое вообще эта жизнь была?»

Монашка вздохнула.

— Я служила…

— Служила, да. Но не жила, — мягко ответил голос.

В стене вдруг появилась дверь. Самая обычная. Деревянная. С табличкой:

«Комната утраченного опыта»

— Вставай, — сказал голос.

— Я не могу… я умираю…

— Это технические детали.

И вдруг она… встала.

Ноги не болят. Спина прямая. Руки больше не дрожат.

— Ой… — удивилась она. — А где мой радикулит?

— В архиве, — ответил голос. — Пойдём.

Она вошла в комнату.

А там… не бордель, не кошмар, не стыд.

А обычная деревенская кухня.

Стол. Самовар. Окно с занавесками.

И за столом сидит мужчина лет сорока. Простой. Добрые глаза. Рабочие руки.

— Здравствуйте, — говорит.

— Здравствуйте… — растерялась она.

— Это Пётр, — сказал голос. — Тот, в кого ты была влюблена в девятнадцать лет.

Монашка побледнела.

— Откуда вы…

— Помнишь, как он нёс тебе воду из колодца?

— Помню…

— Как смеялся?

— Помню…

— Как ты ночью плакала в подушку, потому что решила уйти в монастырь?

Она села на лавку.

— Я думала, это грех…

Пётр посмотрел на неё тепло:

— А я всю жизнь думал, что просто был недостаточно хорош.

Слёзы покатились по её щекам.

— Прости…

— Я не за этим здесь, — улыбнулся он. — Я счастлив был. Женился. Дети, внуки. Но ты… ты была светлой страницей.

Голос сказал:

— Видишь? Не тело важно. А то, что ты запретила себе быть живой.

Комната изменилась.

Теперь она видела свою молодость: как могла смеяться, бегать, влюбляться, злиться, мечтать.

— А «мужское хозяйство»? — робко спросила она.

Голос вздохнул:

— Это я образно сказал. Ты всё буквально воспринимаешь.

— Так мне… не надо?..

— Тебе надо было не бояться жить. Вот и всё.

Пётр встал, подошёл, осторожно поцеловал её в лоб.

— Ты была красивой, — сказал он. — Очень.

Комната начала растворяться.

— Пора, — сказал голос.

Она снова легла на тюфяк.

Тело стало старым.

Холодным.

Тяжёлым.

Но лицо… улыбалось.

Последними словами монашки были:

— Господи… спасибо… что показал… что я всё-таки была человеком…

И лампадка тихо погасла.

А где-то в небесной канцелярии кто-то поставил галочку:

✔ «Душа примирилась с жизнью».

…Но на этом история не закончилась.

Когда лампадка погасла и дыхание старой монашки остановилось, в келье стало необычайно тихо. Даже мыши, которые обычно шуршали под полом, замерли, словно почувствовали — произошло что-то важное.

А душа её… не взлетела сразу.

Она стояла рядом с тюфяком — лёгкая, прозрачная, удивлённо разглядывая саму себя.

— Ой… — сказала она. — А я, оказывается, не такая уж и страшная без тела.

Рядом появился тот самый голос. Теперь он выглядел как обычный человек — в простом сером пальто и стоптанных ботинках.

— Ну что, матушка Марфа, — сказал он, почесав затылок. — Готова?

— Куда?

— Как куда? Туда, где не болит, не ноет и не надо вставать в пять утра на молитву.

Она задумалась.

— А можно… ещё немножко посмотреть?

— На что?

— На жизнь. Я её, кажется, только сейчас поняла.

Голос вздохнул:

— Ладно. Но недолго.

И стены кельи исчезли.

Перед ней развернулась огромная дорога — как киноплёнка.

Вот она маленькая, босая, бежит по пыльной улице.

Вот мать печёт хлеб.

Вот отец молчит, но гладит по голове.

Вот Пётр смеётся у колодца…

Она закрыла лицо руками.

— Я ведь могла быть другой…

— Могла, — согласился голос. — Но стала той, кем стала.

— Это плохо?

— Нет.

Он сел рядом с ней прямо в воздухе.

— Понимаешь, жизнь — это не отчёт о выполненных пунктах. Не список: согрешил — не согрешил.

— А что тогда?

— Опыт. Душа должна узнать всё: и страх, и любовь, и одиночество, и веру, и сомнение.

Марфа тихо спросила:

— А если человек всё время боится ошибиться?

— Тогда он ошибается в главном.

Она улыбнулась грустно:

— Я боялась.

— Зато теперь не боишься.

Перед ними появилась ещё одна сцена: монастырь.

Молодые послушницы.

Одна плачет ночью.

Марфа узнаёт её.

— Это же Катя… я её утешала…

— А она потом вышла замуж, троих детей родила, — сказал голос. — И каждый год вспоминала тебя как самого доброго человека.

Марфа удивилась:

— Правда?

— Ты даже не представляешь, сколько судеб согрела, думая, что просто «служишь».

Она расправила плечи.

— Значит, не зря?

— Никто не живёт зря, — ответил голос. — Даже те, кто думает, что прожил неправильно.

Она помолчала.

Потом вдруг хитро прищурилась:

— А про «мужское хозяйство» ты всё-таки зря так сказал. Я чуть второй раз не померла.

Голос рассмеялся:

— Прости. У нас там, знаешь ли, чувство юмора иногда… специфическое.

— Это точно, — фыркнула она.

Вдруг вдали появился свет. Тёплый, мягкий, как вечернее солнце.

— Пора, Марфа.

Она посмотрела туда… потом назад, на свою жизнь.

— Знаешь, — сказала она тихо, — если бы мне дали ещё один шанс…

— Что бы сделала?

Она подумала.

— Я бы всё равно молилась.
Но иногда… танцевала бы.
Иногда злилась.
Иногда обнимала бы просто так.
И не считала бы это грехом.

Голос кивнул:

— Вот теперь ты всё поняла.

Она шагнула в свет.

И где-то там, за границей слов и страхов, старая монашка впервые почувствовала не долг…

…а покой.

Свет был мягким, как утренний туман над рекой. Марфа шла по нему медленно, будто боялась спугнуть это новое ощущение — свободу без боли и стыда.

Но вдруг остановилась.

— Подожди… — сказала она.

Голос обернулся:

— Что ещё?

— А можно… ещё один вопрос?

— У вас там, на Земле, все перед вечностью вдруг становятся любопытными, — улыбнулся он. — Спрашивай.

Марфа замялась.

— А Бог… Он на меня не сердится?

Голос удивлённо поднял брови.

— За что?

— Ну… я ведь иногда завидовала. Иногда злилась. Иногда думала, что жизнь прошла мимо.

Он сел рядом с ней прямо на свет, как на лавку.

— Марфа, если бы за это наказывали, тут бы очередь до горизонта стояла.

Она тихо рассмеялась.

— А за то, что я так и не стала… женщиной, как все?

— Ты стала человеком, — ответил он. — А это сложнее.

Они помолчали.

Вдруг перед ними снова возникла картина — её монастырская келья. Уже пустая. Новая молодая монахиня аккуратно стелила на тюфяк чистую простыню.

— Это кто? — спросила Марфа.

— Твоя смена. Зовут Лиза. Боится всего на свете. Думает, что радость — это грех.

Марфа нахмурилась.

— Прямо как я…

Она долго смотрела на девушку, потом решительно сказала:

— А можно я ей… помогу?

Голос прищурился:

— Ты что задумала?

— Ну хоть чуть-чуть. Шепнуть что-нибудь. Во сне. Или мысль послать.

— Вообще-то это не по инструкции…

— А ты же сам говорил, что инструкции — это не главное.

Голос вздохнул.

— Ладно. Один раз. Но без фанатизма.

Марфа закрыла глаза.

И тихо, почти неслышно, прошептала:

— Не бойся радоваться… Бог не бухгалтер…

Лиза вдруг во сне улыбнулась.

Марфа открыла глаза — и в них было столько тепла, сколько не было даже в её молодости.

— Вот теперь можно, — сказала она.

Свет стал ярче.

— Готова?

— Да.

Она шагнула вперёд.

Но уже без страха.

Без сожаления.

Только с лёгкой грустью — как у человека, который уходит с вокзала, где прожил целую жизнь, и наконец понял: билет был не в один конец, а просто в другой дом.

И где-то очень далеко, в старом монастыре, молодая монахиня Лиза наутро проснулась с неожиданной мыслью:

«А может, Бог и правда любит, когда люди улыбаются?..»

А Марфа… больше не была старой.

Она просто стала светом.

Лиза проснулась ещё затемно.

В монастыре было тихо, только где-то капала вода из старой трубы, да ветер шевелил занавеску у маленького окна.

Она лежала и смотрела в потолок.

И чувствовала странное.

Не страх.

Не привычную тяжесть в груди.

А… тепло.

Как будто кто-то ночью аккуратно поправил ей душу, как одеяло.

— Глупости… — прошептала она себе.

Но мысль не уходила:

«А вдруг радоваться — не грех?»

Она встала, накинула платок и пошла в храм на утреннюю молитву.

Шла — и вдруг заметила, что по дороге улыбается.

Сама.

Без причины.

В храме было холодно. Старые иконы смотрели строго, как всегда.

Лиза опустилась на колени.

— Господи… — прошептала она. — Если я что-то делаю не так… Ты скажи. Я пойму.

И вдруг ей показалось, что внутри кто-то очень спокойно ответил:

«Ты уже всё делаешь так».

Лиза вздрогнула.

Оглянулась.

Никого.

Только тишина.

Но стало легко.

Прошли дни.

Потом недели.

Лиза начала замечать странные вещи.

Она больше не пугалась собственных мыслей.
Не ругала себя за улыбку.
Не плакала ночами без причины.

Однажды она увидела, как во двор монастыря привезли пожилую женщину — дальнюю родственницу одной из сестёр. Та была больна, капризна, всем недовольна.

Сёстры вздыхали:

— Тяжёлая она… злая…

Лиза подошла к ней первая.

Принесла воды.

Поправила подушку.

И вдруг старуха сказала:

— Ты… как та, что здесь до тебя жила… Марфа.

Лиза удивилась:

— Вы её знали?

— Нет… но чувствую. От тебя так же… спокойно.

Лиза растерялась.

А где-то далеко, в том самом мягком свете, Марфа тихо улыбнулась.

— Работает, — сказала она.

Голос рядом буркнул:

— Я же говорил — без фанатизма.

— Я и не фанатствую. Я аккуратно.

— Ты уже не на Земле, а всё воспитываешь.

— Привычка, — пожала плечами Марфа.

Она смотрела вниз, на маленький монастырский двор.

— Знаешь… я думала, что прожила жизнь зря.

— А теперь?

— А теперь вижу — ничего зря не бывает. Даже страх.

Голос кивнул:

— Особенно страх. Он учит ценить тишину.

Марфа вдруг засмеялась:

— Слушай… а если там, на Земле, кто-нибудь скажет: «Вот, мол, монашка — жизнь не видела»…

— Что?

— Ты ему скажи…

Голос прищурился:

— Что?

— Что жизнь — это не только постель и грехи. Это когда кто-то после тебя перестаёт бояться.

Он улыбнулся:

— Передам.

И свет вокруг неё стал ещё мягче.