Анфиса всегда любила утро. Даже в пасмурные дни
Анфиса всегда любила утро. Даже в пасмурные дни, даже когда дождь тянулся серыми нитями по стеклу, она находила в утренних часах что-то спасительное — тишину, возможность побыть собой, не подстраиваясь ни под кого. Но в последнее время даже утро перестало принадлежать ей.
Ложка снова звякнула о дно чашки — третий раз за последние пять минут. Анфиса машинально мешала уже остывший кофе, хотя сахар давно растворился. Она смотрела в одну точку, но не видела ни стола, ни бледного отражения в оконном стекле. Из-за стены доносился приглушённый голос Сергея — он опять говорил по телефону с матерью.
— Да, мам… Конечно… Анфиса? А что с ней не так?.. Да, я поговорю с ней… Ну не переживай ты так…
Эти фразы она знала наизусть. За двенадцать лет брака они въелись в память, как запах старого шкафа — сначала терпимый, потом раздражающий, а со временем вызывающий почти физическое отвращение.
Анфиса замерла. Сердце вдруг забилось быстрее, словно предупреждая: сейчас будет больно. Всегда было больно. Тридцать семь лет жизни — и двенадцать из них рядом с мужчиной, который так и не научился быть мужем, потому что так и остался сыном.
Она вспомнила себя двадцатипятилетнюю — уверенную, немного резкую, но живую. Тогда Сергей казался ей надёжным, спокойным, «настоящим». Он ухаживал осторожно, без бурных жестов, но с какой-то домашней теплотой. И даже тогда, когда в их разговорах всё чаще всплывало слово «мама», Анфиса не придавала этому значения. У всех есть родители. У кого-то — особенно заботливые.
Она ошибалась.
Сергей вошёл на кухню, убрал телефон в карман и неловко кашлянул, будто собирался сообщить что-то неприятное, но надеялся, что само рассосётся.
— Слушай, мама звонила…
Анфиса медленно поставила чашку на стол. Кофе давно остыл, но обжигал пальцы сильнее любого кипятка.
— Неужели? — произнесла она с лёгкой, почти незаметной усмешкой.
Сергей не уловил интонации — или сделал вид, что не уловил.
— Она переживает, что ты вчера так быстро ушла. Говорит, не успела даже нормально пообщаться.
Пообщаться. Рита Викторовна называла этим словом двухчасовые монологи о том, как Анфиса «не так готовит», «не так говорит», «не так одевается» и вообще «не так живёт». Каждый визит к свекрови был похож на экзамен, который невозможно сдать, потому что билеты каждый раз менялись, а правильных ответов не существовало.
— А зачем мне там было оставаться? — спокойно спросила Анфиса, не глядя на мужа. — Она же сказала, что мой борщ — это «жидкость, а не еда».
Сергей вздохнул, будто это не его задели, а его заставили быть посредником между двумя капризными женщинами.
— Ну, ты зря так реагируешь… Она же не со зла. Просто хочет помочь.
Анфиса почувствовала, как внутри что-то сжалось. Не впервые. Не в десятый раз. Но каждый раз — как новый удар.
— Серёж, мне скоро сорок, — тихо сказала она. — Я умею готовить борщ.
— Конечно умеешь! — поспешно согласился он. — Просто мама… у неё опыт. Она делится.
Опыт. Это слово он произносил с таким уважением, будто речь шла о нобелевском лауреате, а не о женщине, которая всю жизнь проработала бухгалтером в сельпо и считала, что единственно правильный способ варить суп — так, как делала её свекровь, ненавидевшая её всей душой.
Анфиса невольно усмехнулась. Как странно повторяются судьбы. Только Рита Викторовна так и не поняла, что сама стала тем самым человеком, которого когда-то ненавидела.
— И что на этот раз? — спросила Анфиса ровным голосом.
Сергей замялся, покрутил в руках солонку, поставил её на место, снова взял.
— Она думает… тебе стоит почаще к ней заглядывать. Ну, помочь по дому, поговорить…
— Помочь? — Анфиса подняла на него взгляд. — А тётя Маша у неё на что?
— Тётя Маша уже в возрасте…
Анфиса отвернулась к окну. Дождь усилился, мелкие капли стекали вниз, словно кто-то невидимый плакал за стеклом.
— А моя работа? — спросила она после паузы.
— Ну… после работы можно на часок забежать. Маме будет приятно.
Вот она — ключевая фраза. «Маме будет приятно». Всегда мама. Мамочка. Мамуля. Словно заклинание, оправдывающее любую жертву — кроме его собственной.
— А я? — Анфиса резко повернулась к нему. — Я должна всё бросить и бежать к ней по первому звонку?
— Ну не кипятись… — он поднял руки в примирительном жесте. — Она же часть семьи.
— Семья — это мы с тобой! — впервые за утро повысила голос Анфиса. — А не ты с мамой против меня!
Сергей встал, сделал шаг к ней, попытался обнять, но она отступила, словно от незнакомца.
— Мы же любим друг друга…
— Любовь — это не молчать, когда твою жену унижают, — сказала Анфиса тихо, но отчётливо. — Это защищать. Даже если против — родная мать.
Он побледнел. Эти слова он слышал не впервые, но сегодня они прозвучали иначе — без истерики, без слёз, без надежды.
— Я не могу обидеть маму, — прошептал он. — Она жизнь положила ради меня.
Анфиса посмотрела на него долго, внимательно, словно видела впервые.
— А ради кого ты живёшь сейчас, Серёж? Ради неё или ради нас?
Он открыл рот, закрыл, снова открыл.
— Для семьи…
— Для маминой семьи, — горько усмехнулась она. — А я — просто фон на вашем фото.
Она направилась к двери.
— Куда ты? — испуганно спросил Сергей.
— В спальню. Соберу тебе вещи.
— Что?.. Подожди…
Анфиса обернулась. В её взгляде не было злости — только усталость и холодная решимость.
— Убирайся из моей квартиры, раз уж твоя мамочка тебе дороже меня, — произнесла она тихо, но жёстко.
Сергей шагнул вперёд, но её взгляд остановил его.
— Фиса, ты… совсем?..
Она не ответила. Просто ушла в спальню и закрыла за собой дверь.
Она собирала вещи медленно, аккуратно. Не из жалости — из уважения к себе. Каждая рубашка, каждый свитер напоминали о годах, когда она надеялась, что «вот ещё немного — и он изменится». Не изменился.
Сергей стоял в коридоре, прислонившись к стене. Он слышал шорох, звук молнии чемодана — и впервые в жизни чувствовал настоящий страх. Не тот, когда мать повышала голос, а глубокий, взрослый страх потерять то, что всегда казалось само собой разумеющимся.
— Фиса… — тихо позвал он.
— Не надо, — ответила она из-за двери. — Мы всё уже сказали.
— Я могу поговорить с мамой…
Анфиса остановилась. Усмехнулась.
— Ты говорил это двенадцать лет.
Через сорок минут чемодан стоял у двери. Сергей смотрел на него, как на приговор.
— Я… я поеду к маме, — пробормотал он.
— Конечно, — кивнула Анфиса. — Где же тебе ещё быть.
Он ушёл, не хлопнув дверью. Это было бы слишком просто.
Анфиса осталась одна.
Она опустилась на стул, закрыла лицо руками — и впервые за много лет заплакала не от боли, а от облегчения.
Прошло три месяца.
Квартира наполнилась тишиной, но не гнетущей — живой. Анфиса переставила мебель, купила новые шторы, сменила старый сервиз, который выбирала когда-то вместе с Ритой Викторовной. Она начала возвращаться к себе.
Сергей звонил. Сначала каждый день. Потом реже. Он говорил, что мама плачет, что ей тяжело, что он всё понял. Анфиса слушала — и не верила. Не потому, что он врал, а потому что понимала: он говорит это не от себя.
Однажды он пришёл. Стоял у двери с цветами, растерянный, постаревший.
— Я съехал от мамы, — сказал он. — Снял комнату.
Анфиса молчала.
— Я хожу к психологу, — добавил он. — Понимаю теперь, как много делал не так.
Она смотрела на него и думала, как странно: когда-то она готова была отдать всё за эти слова. А теперь они ничего не меняли.
— Серёж, — сказала она мягко. — Ты хороший человек. Но ты не мой человек.
Он кивнул. Понял. Или сделал вид.
Когда дверь закрылась, Анфиса подошла к окну. Дождя не было. Светило солнце.
Впереди была жизнь. Её собственная.
И в этот раз — без посторонних голосов.
Прошёл почти год.
Анфиса иногда ловила себя на том, что перестала считать время «до» и «после». Это случилось не сразу — сначала дни всё ещё измерялись привычками, воспоминаниями, старыми маршрутами. Она автоматически покупала две порции йогурта, ставила на стол вторую чашку, вздрагивала от телефонного звонка по вечерам. Но постепенно жизнь выравнивалась, словно после долгой болезни организм заново учился дышать.
Она сменила работу. Не потому, что старая была плохой — просто в новой было больше воздуха. Меньше суеты, меньше чужих ожиданий. Коллектив оказался спокойным, без бесконечных разговоров «о мужьях и детях», без сочувственных взглядов, от которых раньше хотелось оправдываться. Никто не спрашивал, почему она одна. И это было неожиданно ценно.
Иногда, поздно вечером, она всё же думала о Сергее. Не с тоской — скорее с удивлением. Как о человеке из прошлой жизни, с которым когда-то шла рядом, но в какой-то момент дороги разошлись, и никто не заметил точного места расставания.
Он больше не звонил. Последнее сообщение пришло месяца два назад: короткое, вежливое, почти чужое.
«Надеюсь, у тебя всё хорошо».
Она не ответила — не из жестокости, а потому что не знала, что можно сказать человеку, с которым уже всё сказано.
Рита Викторовна, как ни странно, тоже исчезла. Ни обвинений, ни звонков, ни попыток «вразумить». Анфиса иногда ловила себя на мысли, что свекровь, возможно, так и не поняла, что произошло. В её картине мира невестка просто «оказалась неблагодарной», а сын — «временно сбился с пути». Людям вроде Риты Викторовны редко приходит в голову мысль, что мир может не вращаться вокруг них.
Анфиса больше не пыталась объяснять. Она наконец-то позволила себе не быть удобной.
Однажды весной она поехала за город — одна, без плана, без обязательств. Просто села в электричку, вышла на случайной станции и долго шла по дороге, где пахло влажной землёй и прошлогодней листвой. Было тихо. Ни звонков. Ни чужих голосов в голове.
Она остановилась у небольшой речки, села на старое бревно и вдруг поняла: ей хорошо. Не «терпимо», не «нормально», не «ничего, жить можно». А по-настоящему хорошо.
Без оправданий.
Без ожиданий.
Без чувства вины за то, что выбрала себя.
Анфиса улыбнулась — впервые за долгое время не осторожно, а свободно.
Она не знала, будет ли в её жизни ещё любовь. Возможно, да. Возможно, нет. Но теперь она точно знала главное: больше никогда не станет фоном в чьей-то чужой семье.
И если кто-то однажды войдёт в её жизнь — то только рядом, а не вместо неё.
Она встала, глубоко вдохнула и пошла дальше по дороге, не оглядываясь.
Впереди было много места.
И вся эта жизнь — наконец-то — принадлежала ей.