Анна проснулась не от будильника и не от солнечного света

Анна проснулась не от будильника и не от солнечного света, пробившегося сквозь щель между шторами. Её разбудил запах. Густой, тяжёлый, маслянистый — запах жареного подсолнечного масла, в котором уже начала подгорать яичница. Он словно пробрался под одеяло, вцепился в ноздри и не отпускал, пока Анна не поморщилась и не открыла глаза.

Ей не нужно было думать, чтобы понять, что происходит. Этот запах означал только одно.

На кухне хозяйничала Валентина Петровна.

Анна лежала неподвижно, уставившись в потолок. Побелка в углу давно пошла трещинами — тонкими, как паутина. Анна собиралась заделать их ещё прошлой весной, но руки так и не дошли. Вернее, не доходили с тех пор, как в квартире поселилась свекровь. Любая попытка что-то изменить натыкалась на комментарии: «Зачем? И так нормально», «Не сейчас», «Потом».

Из кухни донеслось хлопанье дверцы шкафчика, звон вилок, глухой стук сковородки о плиту. Потом — характерный уверенный кашель. Валентина Петровна никогда не кашляла тихо. Даже кашель у неё был командным.

— Дмитрий! — раздался голос, от которого Анна невольно напряглась. — Яичница готова, иди зови свою!

«Свою».

Анна закрыла глаза и медленно выдохнула. За четыре года брака она слышала это слово десятки раз. Сначала оно резало слух, потом вызывало раздражение, а теперь — усталость. Сорок раз, не меньше, Анна пыталась ненавязчиво намекнуть, что у неё есть имя. Что она не вещь, не приложение к сыну, не «своя». Она — Анна Сергеевна. Жена. Хозяйка квартиры, в конце концов.

Но Валентина Петровна, казалось, обладала удивительным даром — слышать только то, что ей удобно.

Анна села на кровати, накинула халат и некоторое время сидела, глядя на свои босые ноги. Пол был холодный. Дмитрий опять забыл включить тёплый пол в ванной, хотя обещал. Обещаний за последние годы стало слишком много, и почти все они так и остались словами.

Она поднялась и пошла на кухню.

Картина была привычной до боли.

Стол стоял накрытый «по-полевому»: три тарелки, хлеб в полиэтиленовом пакете, банка солёных огурцов посередине — как непременный атрибут любого приёма пищи. Ни салфеток, ни аккуратности, ни намёка на уют. Валентина Петровна считала, что всё это — «баловство».

Дмитрий уже сидел за столом, ссутулившись и уткнувшись в телефон. На нём была та самая растянутая футболка с выцветшей надписью и тренировочные штаны. Анна недолюбливала эту одежду. В шутку называла её «формой холостяка», но внутри каждый раз ёкало: как будто муж сам соглашался с этим определением.

— Доброе утро, — сказала Анна и попыталась улыбнуться.

— О, проснулась наконец, — не оборачиваясь, бросила Валентина Петровна, переворачивая яичницу. — Я уж думала, спать будет до обеда.

— Сегодня воскресенье, мам, — пробормотал Дмитрий, не поднимая глаз от экрана.

— Вот именно! — резко ответила она. — У людей дела, а вы всё спите.

Анна молча села за стол и потянулась к кружке. Кофе был уже налит — Валентина Петровна всегда заваривала «на всех» заранее, считая это проявлением заботы. Анна сделала глоток и поморщилась. Напиток был горьким и отдавал дешёвым растворимым порошком. Она предпочитала молотый, свежесваренный, но говорить об этом было бесполезно.

Она решила промолчать.

Иногда молчание казалось единственным способом сохранить силы.

Когда-то всё было иначе.

Анна вспомнила, как они с Дмитрием покупали эту квартиру. Маленькая двушка, не новая, но светлая. Они ходили по пустым комнатам, обсуждали, где будет стоять диван, а где — книжные полки. Анна радовалась каждому мелочному решению, потому что всё было «их».

Ипотеку оформили до свадьбы, на двоих. Потом, уже после регистрации, переоформили квартиру на Анну — так было спокойнее с документами, с налогами, с будущим. Дмитрий тогда только махнул рукой.

— Какая разница? Мы же семья, — сказал он и улыбнулся.

Анна тогда поверила. Безоговорочно.

А потом в их жизнь вошла Валентина Петровна.

Сначала — ненадолго. «В гости». Потом — «на недельку». Потом — «пока у меня ремонт». Этот ремонт тянулся месяцами. Свекровь привозила всё новые сумки, коробки, пакеты. Занимала шкафы, полки, пространство. И постепенно квартира перестала быть Анниной. Да и «их» — тоже.

— Анн, — Дмитрий наконец поднял взгляд. — Слушай… Мы с мамой вчера говорили…

Анна внутренне напряглась. Это вступление она знала слишком хорошо.

— У кафе опять проблемы, — продолжил он, вертя ложку в руках. — Банк прижимает. Если не заплатим до конца месяца — всё, закроют.

Анна молча разрезала яичницу. Желток растёкся по тарелке, как что-то живое, но бессильное. Точно так же растекалось её настроение.

— Мы подумали, — вступила Валентина Петровна, ставя перед Анной сковородку, — ведь квартира оформлена на тебя. Если её продать…

— Мам! — перебил Дмитрий, но в его голосе не было твёрдости.

— Что «мам»? — вспыхнула она. — Я говорю, как есть. Надо спасать общее дело.

Анна подняла глаза.

— То есть вы предлагаете мне продать мою квартиру, чтобы закрыть ваш долг?

— Наш долг, — уточнила Валентина Петровна, прищурившись. — Дмитрий же там душу вкладывает.

— И деньги тоже, между прочим, — добавил Дмитрий. — Мы же вместе стараемся, или нет?

Анна аккуратно положила вилку.

— Когда вы открывали кафе, меня никто не спрашивал. Я не участвовала. Я бухгалтер, а не инвестор.

— Ну и что? — фыркнула свекровь. — Жена должна поддерживать мужа, а не считать копейки.

Анна почувствовала, как внутри поднимается волна — не злости даже, а отчаяния. Она встала, чтобы скрыть дрожь в руках, и налила себе ещё кофе.

— Я подумаю, — сказала она.

— Думать нечего, — отрезала Валентина Петровна. — Нужно действовать.

Дмитрий промолчал. И это молчание сказало Анне больше любых слов.

Вечером она позвонила подруге Ольге. Та выслушала, потом усмехнулась:

— Классика. У меня знакомая так без квартиры осталась. Продала, закрыли долги, а потом — «извини, мы не справились».

— Я не отдам, — тихо сказала Анна.

— И правильно. Держись. Они будут давить.

На следующий день всё повторилось, но жёстче.

— Ты решила? — спросила Валентина Петровна, сидя прямо, как на допросе.

— Да. Квартира не продаётся.

— Вот как? А семья?

— Мой долг — сохранить то, что я заработала.

— Ты нас предаёшь, — крикнул Дмитрий.

Анна посмотрела на него спокойно.

— Нет. Я просто перестала жертвовать собой.

И в этот момент она поняла: назад дороги нет.

Это было только начало.

Ночь Анна почти не спала.

Она лежала на спине, глядя в темноту, и прислушивалась к звукам квартиры, которая вдруг стала чужой. Дмитрий ворочался рядом, тяжело вздыхал, один раз даже что-то пробормотал во сне — будто оправдывался. Анна не повернулась. Между ними словно пролегла невидимая стена: не холодная, не резкая, а вязкая, тягучая, как кисель. Сквозь такую не пробьёшься.

На рассвете она всё-таки уснула — ненадолго, тревожно. Проснулась от хлопка двери. Валентина Петровна вышла из комнаты, даже не стараясь быть тише. Это было демонстративно.

Анна встала, привела себя в порядок и пошла на кухню. Свекровь сидела за столом, пила чай и смотрела в окно с таким видом, будто происходящее — личное оскорбление всей её жизни.

— Я поговорила с риелтором, — сказала она, не оборачиваясь.

Анна замерла.

— Простите?

— С хорошим риелтором. Он сказал, что квартиру можно продать быстро. Район неплохой. Конечно, если не упрямиться.

Анна медленно выдохнула.

— Я ничего продавать не собираюсь. И никого ни о чём не просила.

— Ты не одна здесь живёшь, — резко повернулась Валентина Петровна. — Здесь мой сын.

— Но квартира — моя, — спокойно ответила Анна.

Свекровь усмехнулась.

— Бумажки — это всё условности. Семья важнее.

Анна посмотрела на неё внимательно. Впервые — без раздражения, без страха. И вдруг ясно поняла: Валентина Петровна не видит в ней человека. С самого начала — не видела. Только ресурс. Крышу над головой. Кошелёк. Удобную функцию.

— Вам лучше подыскать себе другое жильё, — сказала Анна тихо.

В кухне повисла тишина.

— Что ты сказала? — переспросила свекровь, побледнев.

— Вы здесь временно. Ремонт у вас, кажется, давно закончился. Думаю, пора возвращаться домой.

Валентина Петровна вскочила так резко, что стул грохнулся.

— Дмитрий! — закричала она. — Ты слышал, что твоя жена говорит?!

Дмитрий появился в дверях, сонный, растерянный.

— Анн, ну что ты начинаешь…

— Я ничего не начинаю, — перебила Анна. — Я заканчиваю.

Он посмотрел на неё, словно видел впервые.

— Ты что, серьёзно? Маму — на улицу?

— Не на улицу. В её квартиру.

— Ты не имеешь права, — резко сказал он.

Анна усмехнулась. Спокойно. Почти грустно.

— Имею. И знаешь, что самое страшное? Ты ни разу не спросил, каково мне. Ни разу не стал на мою сторону.

Дмитрий молчал.

Это молчание было ответом.

Через неделю Анна подала заявление на развод.

Скандал был громким. Валентина Петровна обзванивала родственников, рассказывала, какая Анна «холодная», «расчётливая», «карьеристка». Дмитрий метался — то уговаривал, то обвинял, то просил «ещё подумать».

Анна больше не спорила.

Она консультировалась с юристом, собирала документы, фотографировала вещи. Всё делала чётко, без эмоций — как на работе. Иногда ночью накрывало: хотелось плакать, кричать, вернуть того Дмитрия, который когда-то говорил «мы же семья». Но утром она снова становилась собранной.

Суд был коротким.

Квартира осталась за Анной.

Дмитрий съехал. Вместе с матерью.

В последний день Валентина Петровна долго стояла в коридоре, оглядываясь, словно надеясь, что Анна передумает.

— Ты пожалеешь, — сказала она напоследок.

Анна кивнула.

— Возможно. Но не сегодня.

Когда за ними закрылась дверь, в квартире стало непривычно тихо. Анна прошлась по комнатам, открыла окна. Впервые за долгое время воздух показался свежим.

Она села на диван, обняла подушку и вдруг рассмеялась — тихо, почти испуганно. Это был не смех радости и не истерика. Это было облегчение.

Впереди было много неизвестного. Страшного. Одинокого.

Но это было её неизвестное.

И её жизнь.