Анна Петровна любила повторять одну и ту же фразу

Вера и «золотой» сынок

Анна Петровна любила повторять одну и ту же фразу, меняя лишь интонацию и аудиторию:

— Мне Бог одного сына дал, зато какого! Золото, а не ребёнок. Я для себя его растила, не для чужих.

Она произносила это с таким видом, будто вручала миру бесценную реликвию, а все вокруг обязаны были склониться и поблагодарить её за щедрость. Особенно часто эти слова звучали в присутствии Веры — невестки, которая, по мнению Анны Петровны, должна была быть благодарна за право находиться рядом с её Семёном.

В тот день Анна Петровна была особенно разговорчива. Она суетилась на кухне, разливая чай, громко вздыхала и бросала выразительные взгляды в сторону гостиной, где Вера сидела с чашкой, уставившись в одну точку. Клавдия, соседка и «подруга на пять минут», устроилась напротив свекрови и слушала с вежливой полуулыбкой.

— Верочке-то как повезло, — заливалась Анна Петровна. — Сейчас таких мужиков днём с огнём не найдёшь. Не пьёт, не гуляет… ну, почти. Работает. Всё в дом несёт.

Вера едва заметно усмехнулась. «В дом — это, конечно, к маме», — подумала она, но вслух ничего не сказала. За годы брака она научилась главному правилу: чем меньше говоришь — тем меньше потом разгребаешь.

— А помнишь, — протянула Клавдия, аккуратно помешивая чай, — как он в детстве у тебя по гаражам лазил? Или как вы с ним по ночам милицию ждали, когда он с дружками опять что-то натворил?

Анна Петровна застыла с чайником в руках.

— Ты что-то путаешь, Клав, — холодно сказала она. — Мой Семён никогда не был хулиганом.

— Да ну? — Клавдия приподняла брови. — А окна в третьем подъезде кто выбил? А голубей в подвале кто гонял? А когда он петарды в почтовые ящики засовывал — это, значит, примерное поведение?

Вера почувствовала, как внутри неё поднимается злорадное тепло. Она не любила Клавдию, но сейчас готова была поставить ей памятник.

— Ты зачем пришла? — резко перебила Анна Петровна. — Я тебя не звала.

— Как это не звала? — удивилась та. — Ты же вчера сама сказала: «Клав, зайди, чай попьём».

— Ничего я не говорила. И вообще, иди-ка ты, — свекровь махнула рукой в сторону двери. — Нечего тут сплетни разносить и сына моего позорить.

Через пару минут дверь хлопнула. В квартире повисла напряжённая тишина.

Анна Петровна тяжело опустилась на стул и посмотрела на Веру уже совсем другим взглядом — оценивающим, цепким.

— Верочка, — начала она сладким голосом, — ты ведь понимаешь, что я тебе как мать.

«Вот сейчас будет», — мысленно вздохнула Вера.

— Семён сказал, у тебя деньги появились, — продолжила свекровь. — Небольшая сумма, но всё же. Ты бы мне отдала на хранение. У тебя характер мягкий, ты всё сразу потратишь, а я сохраню.

Вера сжала пальцы вокруг чашки.

Эти «небольшие деньги» были результатом нескольких месяцев подработки, бессонных ночей, отказов себе во всём. Она специально не говорила Семёну — знала, чем это закончится. Но он всё равно узнал: полез в телефон, проверил банковские уведомления, восстановил удалённые сообщения.

— Извините, Анна Петровна, — спокойно сказала Вера, — но я не собираюсь отдавать вам свои деньги. Мне они нужны.

— Нужны? — переспросила та с нажимом. — А Семёну не нужны? А семье?

— Семён и так живёт за мой счёт, — Вера встала. — Он отдал вам всю свою зарплату. Пусть хоть раз будет наоборот.

Лицо Анны Петровны налилось краской.

— Да как ты смеешь! — начала она, но Вера уже шла к двери.

На улице было холодно, дул резкий ветер, но Вера чувствовала странное облегчение. Она зашла в кафе, заказала кофе и пирожное, сидела у окна и впервые за долгое время не чувствовала вины за потраченные на себя деньги.

Она не знала, что дома её ждёт сцена, которая станет точкой невозврата.

Семён сидел на табуретке посреди кухни, ссутулившись, с телефоном у уха. От него тянуло алкоголем. Он говорил громко, путано, то смеялся, то вдруг начинал угрожать.

— Шурик… Сань… да какая разница! — бормотал он. — Она меня не уважает. Всё себе, себе… А мама? А дача?

Вера молча сняла пальто и прислонилась к дверному косяку.

— Я ей сказал: деньги маме! — продолжал Семён. — А она… жадная. Всё на себя тратит. Кофе пьёт, пирожные…

Он вдруг заметил Веру и замолчал.

— Ты… ты слышала? — пробормотал он.

— Да, — спокойно ответила она. — Всё слышала.

Он попытался встать, но пошатнулся и снова сел.

— Ты не понимаешь, — начал он жалобно. — Мама одна. Ей тяжело.

— А мне легко? — спросила Вера.

Он отвёл взгляд.

В ту ночь Вера не спала. Она лежала и смотрела в потолок, вспоминая все «мелочи», которые раньше казались незначительными: как Семён «временно» перестал платить за квартиру, как его зарплата стабильно уходила матери, как он без спроса продавал её вещи, как называл это «семейными нуждами».

Утром она приняла решение.

Через неделю Вера сняла небольшую квартиру. Ещё через месяц подала на развод.

Семён сначала не верил.

— Ты не можешь, — говорил он. — Куда ты без меня?

Анна Петровна устроила истерику.

— Я тебя в люди вывела! — кричала она. — А ты семью рушишь!

Но Вера больше не оправдывалась.

Прошло полгода.

Семён вернулся жить к матери. Работать он стал меньше — зачем, если всё равно всё отдавать? Анна Петровна быстро поняла, что «золотой сынок» без жены оказался не таким уж удобным: он ел, пил, требовал внимания и денег, а благодарности не проявлял.

Однажды Клавдия встретила Веру у магазина.

— Говорят, ты развелась, — сказала она.

— Да, — улыбнулась Вера. — И ни разу не пожалела.

Она шла домой с пакетом продуктов, думая о том, что свобода иногда начинается с простого слова «нет».

И это слово она больше никому не собиралась отдавать.

Прошёл почти год.

Вера научилась жить иначе — без оглядки, без постоянного внутреннего напряжения, без страха, что кто-то снова залезет в её кошелёк, телефон или душу. Сначала было непривычно. Тишина в квартире казалась слишком громкой, а решения — слишком личными. Но со временем она поняла: это и есть нормальная жизнь.

Она сменила работу — не потому что старая была плохой, а потому что теперь могла выбирать. Купила себе пальто, о котором раньше только вздыхала в магазине. Записалась на курсы — просто потому что хотелось, а не потому что «надо для семьи».

Иногда по вечерам, заваривая чай, она ловила себя на мысли, что больше не ждёт. Не ждёт, что кто-то вернётся пьяным. Не ждёт упрёков. Не ждёт, что её снова обвинят в эгоизме за желание жить.

Семён объявился неожиданно.

Он позвонил поздно вечером — номер был незнакомый, но голос она узнала сразу. Постаревший, осипший, какой-то надломленный.

— Вер… привет. Это я.

Она молчала.

— Я… хотел спросить… — он замялся. — Ты не могла бы… ну… одолжить немного денег?

Вот оно. Вера даже не удивилась.

— Нет, — сказала она спокойно.

— Но мне правда тяжело, — быстро заговорил он. — Мама болеет, на работе сократили, всё навалилось…

— Семён, — перебила она, — ты отдал всю свою жизнь маме. Отдай ей и этот разговор.

На том конце повисла тишина.

— Ты стала жёсткой, — наконец выдавил он.

— Нет, — ответила Вера. — Я стала взрослой.

Она нажала «отбой» и впервые не почувствовала ни злости, ни жалости — только ясность.

Анна Петровна тоже пыталась «наладить контакт». Однажды Вера обнаружила длинное сообщение, полное упрёков, воспоминаний и намёков на совесть. В конце было приписано:

«Семья — это святое. Ты ещё пожалеешь».

Вера удалила сообщение, не дочитав.

Она уже знала: сожаление — это когда остаёшься. А она ушла вовремя.

Прошлой зимой она случайно встретила Клавдию. Та выглядела постаревшей, но глаза были живые.

— А ты расцвела, — сказала она без зависти. — Значит, правильно сделала.

— Я просто перестала быть удобной, — ответила Вера.

Клавдия усмехнулась:

— Для некоторых это самый страшный грех.

В тот вечер Вера долго смотрела в окно. Снег падал медленно, город жил своей жизнью, и ей больше не нужно было в неё вписываться ценой себя.

Она больше не была «женой золотого сынка».

Она была собой.

И этого оказалось более чем достаточно.