Ах, это теперь «наше»? — Лена чуть сдерживала раздражение,

— Ах, это теперь «наше»? — Лена чуть сдерживала раздражение, но сквозь тонкую маску спокойствия просвечивала стальная грань. — А то, что квартира МОЯ, машина МОЯ и серьги МОИ — вы забыли?

Кирилл глубоко вдохнул и постарался говорить ровным, почти дружелюбным тоном, хотя в его взгляде было заметно, что решение принято, а мнение Лены — лишь формальность.

— Лен, ну ты же не против, если мама у нас побудет немного? — его голос звучал мягко, но в нем сквозила уверенность, как у человека, который знает: спорить бесполезно.

Лена оторвалась от ноутбука. На секунду, всего на мгновение, она посмотрела на мужа поверх очков. Потом с усилием поставила чашку на подставку с таким тихим, но громким по её ощущениям звуком, что кошка мгновенно смылась под диван.

— Что значит «немного»? — спросила Лена, сдерживая голос. — Кирилл, у нас однокомнатная квартира. Я тут работаю. Это мой дом. Мой. Я его ещё до тебя купила.

— Ну начинается… — Кирилл поморщился и слегка опустил плечи. — Это же временно. Она просто устала одна в деревне, брат опять в запое, а у неё давление. Мы ж не звери какие-то, Лена. Мать моя, в конце концов!

Лена глубоко вдохнула, пытаясь проглотить раздражение. Она вспомнила слова одной старой подруги: «Если ты чувствуешь, что с тобой поступают как с мебелью — не удивляйся, если на тебе начнут развешивать куртки». С каждым словом Кирилла эта мысль казалась всё более близкой к реальности.

— А ты её спросил, сколько это «временно»? — голос Лены оставался спокойным, но с опасной нотой, как у натянутой струны. — Неделю? Месяц? Или пока я не уеду в психушку с тиками на лице?

— Не утрируй, — буркнул Кирилл, глядя на неё сзади, словно на капризного ребёнка. — Ты же всегда говоришь, что хочешь, чтобы семья была рядом. Вот. Будет рядом.

Лена повернулась, её глаза холодно сверлили мужа. Голос был ровный, спокойный, но каждый звук резал пространство, как нож.

— Я говорила, что хочу, чтобы МОЯ семья была рядом. Не чтобы ты и твоя мама устраивали тут филиал коммуналки. Да и вообще, Кирилл, у меня работа. Я дома работаю. А она, извини, женщина с характером. И очень громким голосом.

— Ну подумаешь, телевизор у неё орёт. У всех мам телевизоры орут! А ты можешь наушники надеть, чё ты вцепилась? — Кирилл попытался снизить градус конфликта, но получилось лишь усугубить ситуацию.

Лена сделала глубокий вдох и сказала то, что, казалось, накопилось за всё время совместной жизни с Кириллом:

— Ты когда-нибудь спросил, удобно ли мне вообще? Или уже забыл, что всё, что у нас есть — это моё? Моя квартира. Моя машина, которую вы, между прочим, уже брату отдали на два месяца. Мои бабушкины серьги, которые «случайно» исчезли после новогоднего визита вашей мамы. А теперь, видимо, очередь дошла до моего личного пространства?

Кирилл развёл руками и сделал вид, что не понимает, почему Лена так возмущается.

— Лена, ну что ты начинаешь. Всё через тебя. Как будто у нас тут коммерческий съём жилья, а не брак. Мама пару недель побудет, мы ей на таблетки купим, восстановится — и уедет. Хочешь расписку напишем?

— Да я хочу, чтобы ты хоть раз подумал, что значит для женщины — чужая тёща на кухне, мои трусы на сушилке под её носом, мои документы в ящике, где теперь она будет копаться в поисках йода!

Он вздохнул, опустился на табурет у окна и посмотрел наружу. Город за окном казался ей чужим, серым, будто отражая внутреннее ощущение Лены: пространство стало не её, а временно отданным.

— Лен, ты какая-то стала… ну… жёсткая. Нервная. Тебя прямо переклинивает, когда речь идёт о семье. Я тебя не узнаю, — сказал он почти тихо, но этого было достаточно, чтобы вызвать ещё большее раздражение.

Она рассмеялась. Горько, беззвучно, словно воздух закончился, и смех — это последняя попытка выдохнуть напряжение.

— Кирилл, может, ты меня и не знал никогда. Тебе удобно было жить у меня, ездить на моей машине, устраивать свою мать в мою квартиру — и считать, что всё это «наше». А теперь, когда я взбрыкнула, — я стала чужой. Удобная Лена закончилась?

Он не ответил. Только встал, накинул куртку и вышел, оставив после себя тишину, которая оказалась гораздо громче любых слов.

Лена долго смотрела на дверь, слушала эхо шагов в коридоре, а потом медленно прошла в комнату. Села на кровать, облокотившись на подушки.

На стене висели фотографии: свадьба, отпуск в Греции, ёлка с шариками — круглая, как беременность, надежда на уют и семью.

А теперь — просто гвоздики в стене.

Она сняла одну из рамок, посмотрела на себя — молодую, счастливую, в белом платье — и осторожно порвала фото по линии носа. Легко, будто этот акт должен был очистить пространство, но на душе стало только тяжелее.

⸻

На следующий день Лидия Петровна въехала. С двумя чемоданами, кипой газет и словами, которые Лена уже не могла слышать без внутреннего напряжения:

— Леночка, ну ты у нас хозяюшка! Я тебя изначально такой и представляла: строгая, но справедливая. Только не сердись, я тапочки свои привезла — не люблю по чужим вонючкам ходить.

Скандала не случилось. Пока. Но кошка снова залезла под диван. Лена почувствовала, что что-то в доме изменилось. Воздух. Запах. И тональность слов. Всё стало чужим.

Сначала Лена думала, что у неё просто обострилось чувство тревожности: весна, гормоны, новые обязанности. Потом пришли счета за коммуналку — резко выросли. Потом исчезли две пары золотых серёжек. Потом — покой. Покой исчез.

— Леночка, я тут шкатулку на полке нашла, ну такую, с вензелями. Думаю — наверное старая, надо выкинуть. А там, представляешь, серёжки! Не твои, случайно?

— Мои, Лидия Петровна, — ответила Лена, застёгивая халат на все пуговицы. — Бабушкины. И прабабушкины. Я их никуда не девала. Они лежали на самом видном месте. Для меня видном.

Лидия Петровна похихикала, как будто шутка была самой важной частью дня. Но Лена уже знала: это только начало.

⸻

Со временем стало понятно, что «несколько дней» затянулись в недели. Каждый звук на кухне казался громче, каждое открывание шкафчика — вторжением в личное пространство. Лена замечала, как её привычки меняются: она больше не могла спокойно работать за ноутбуком, кофе в любимой кружке становился недоступен, а наушники — лишь временное спасение.

Кирилл же, напротив, считал, что всё нормально: мама живёт, Лена «немного нервничает», а потом успокоится. Он даже не замечал, как напряжение растёт, как каждая мелочь, каждая потеря пространства становится гвоздём в стену, где висела их общая жизнь.

Однажды Лена вернулась домой после особенно трудного дня: важный проект сорвался, коллеги спрашивали странные вопросы, а голова была полна идей, которые не могли вылиться в работу. Она открыла дверь, и сразу почувствовала запах чужих духов, чужой энергии, чужого присутствия. На столе — чайник, который она купила сама, стоял рядом с газетой Лидии Петровны. На столе, который был её, теперь было чужое.

Кошка, как маленький мудрый наблюдатель, сидела на диване и смотрела на Леныно лицо. В её взгляде было понимание: дом больше не тот.

Лена оперлась на дверной косяк. Она понимала, что конфликт не закончится словами: сейчас нужно действовать иначе. Планы на вечер, мысли о работе, даже короткий взгляд на фотографии — всё казалось чужим.

И тогда Лена решила, что пора вернуть себе дом. Но как?