Коммунальные квартиры имели свой особенный…
«Сёстры в сером»
Введение
Коммунальные квартиры имели свой особенный мир, полный звуков, запахов и разговоров за тонкими стенами. В одной из таких квартир, огромной, растянутой на несколько семей, жила парочка женщин, которых все вокруг втихую звали «грымзами». Никто не решался произнести это слово им в лицо, но в воздухе оно витало постоянно, и даже дети, хотя и боялись их, всё равно шептали друг другу за спиной: «Грымзы идут».
Эти две были родными сёстрами. Алевтина Петровна — старшая, с суровым взглядом и привычкой поджимать губы так, что лицо становилось словно каменным. Валентина Петровна — младшая, но лишь по возрасту, внешне они казались почти близнецами: худые, вытянутые, в одинаковых серых костюмах, с аккуратными тугими дульками на голове. Даже походка у них была одинаковая — чопорная, будто по линейке.
Соседи смотрели на них с опаской и раздражением. Молодёжь ненавидела за вечные замечания: не так поют, не так играют на гитаре, слишком громко смеются, слишком поздно возвращаются домой. Дети шарахались — ведь сёстры были всегда начеку: увидят оставленный фантик, невыключенный свет, беготню по коридору — и уже через минуту родители получали строгий доклад.
И только одна старушка, Никитична, позволяла себе открыто посмеиваться над ними. Её добродушие было противоположностью их суровой сдержанности. Никитична никогда ни на кого не жаловалась, могла и с детьми пошалить, и соседей поддержать. Она презирала сестёр за их учёность — они обе имели высшее образование, в отличие от неё самой, — за отсутствие семьи, за холодные лица. «Грымзы они и есть грымзы», — говорила она, качая головой.
А дети любили Никитичну. Сколько раз она прикрывала их шалости! Подмигнёт, улыбнётся и молчит, даже если шум стоял под самый потолок.
Сёстры же были другими. Особенно старшая — Алевтина. Она могла выйти в коридор в самый разгар веселья и, поджав губы, отчитать мальчишек:
— Ну нельзя же так орать! У кого-то смена закончилась, кому-то отдых нужен, а Валентина Петровна, между прочим, книгу пишет.
Коммуналка тут же оживлялась: «Книгу пишет!» — и все с усмешкой переглядывались. А Никитична подливал масла в огонь:
— Валь, ну когда ж допишешь-то? Всё жду, почитать хочу!
Валя краснела, пряталась за закрытой дверью и потом долго рыдала на плече у сестры:
— Аль, ну зачем ты им сказала? Теперь смеются.
А Алевтина гладила её по плечу и тихо успокаивала:
— Пусть смеются, сестрица. Мы ведь свои, соседи. Они не со зла. Ты только не плачь.
И так тянулась жизнь в коммуналке — шумная, смешливая, порой тяжёлая, но привычная. Никто тогда не думал, что совсем скоро всё изменится.
Война
В июне сорок первого громыхнуло слово, которое разделило жизнь на «до» и «после». Война.
Сначала коммуналка жила как будто в ожидании: вроде всё так же — дети бегают, мужчины на фронт уходят, женщины плачут в прихожей. Но постепенно мир обрушивался.
Осенью сорок первого грянула блокада. И город будто замер.
Исчезли запахи еды, которые раньше так дразнили носы в длинных коридорах: ни щей, ни каши, ни картошки. Только пустые кастрюли и голодные глаза.
Смех умолк, песни затихли. Даже дети перестали играть в прятки. Казалось, сама жизнь ушла из коммунальных комнат, оставив лишь тишину, от которой уши звенели.
Никитична первое время ещё появлялась — тихая, ослабевшая, но всё же она выходила в коридор, улыбалась детям, подбадривала соседей. А потом исчезла. Просто ушла куда-то и не вернулась. Сёстры ходили искать её по соседним дворам, спрашивали у знакомых, но никто ничего не знал. Пропала старуха, как будто растворилась в голодном городе.
Тишина стала ещё гуще.
Зима принесла холод и смерть. Люди замерзали прямо на лестницах, в коридорах. В коммуналке однажды утром нашли первую жертву — мама Толика умерла. Ему было всего одиннадцать. Соседи качали головами, сочувствовали, но у каждого была своя беда. Никому не было сил взять на себя заботу о мальчике.
Кроме грымз.
Алевтина и Валентина, казавшиеся прежде чужими и жёсткими, приняли мальчика к себе. Кормили его, делили последние крохи. А потом осиротели ещё дети — Вася с Женей. Их отец ушёл на фронт, и от него давно не было вестей. Мать умерла. И снова сёстры оказались рядом.
Они словно перестали быть чопорными тётками в серых костюмах. Нет, одежду они не сменили — та же серая ткань, висевшая на них, как на пустых вешалках. Но их руки стали мягкими, глаза теплее. В коридоре уже не звучали их строгие окрики. Наоборот, они шептали детям сказки и старались скрыть собственный голод, лишь бы накормить малышей.
«Разгильдяй»
Каждый день сестры варили суп. Откуда брали продукты — никто не знал.
Кто-то шептал, что у них тайные запасы, кто-то уверял, что они умели добывать еду из ничего. На самом деле — колдовали над пустым котелком. То крупинки перловки достанут, то щепотку пшена, а бывало и клей обойный добавят, чтобы хоть немного загустеть.
Суп этот дети прозвали «разгильдяй».
— Баб Аля, а почему он так называется? — как-то спросил Толик.
Алевтина улыбнулась — впервые за много месяцев.
— Да потому, что варим мы его по-разгильдяйски. Всё подряд кладём.
— А что значит «всё подряд»? — не понял мальчишка.
— А то и значит. Кто ж в один суп пшено да перловку мешает? Да ещё клеем подправит, а сверху — если повезёт — ложку тушёнки. Вот и выходит «разгильдяй».
Толик засмеялся впервые с той самой осени. Смех вышел слабым, но живым.
А вечером сестры собрали детей у себя в комнате. Там было тесно, холодно, но теплее, чем в пустых угасающих комнатах. Валентина рассказывала сказки — те самые, что когда-то пыталась записать в книгу. Бумага давно пошла на растопку, но истории она помнила наизусть.
Дети засыпали, прижавшись друг к другу, слушая её тихий голос. И казалось — мир ещё жив.
Жизнь среди голода
Зимой сорок второго коммуналка напоминала уже не дом, а пустыню, где каждый шаг отдавался эхом. Соседи уходили один за другим — кто на тот свет, кто в эвакуацию, кто в госпиталь. В длинном коридоре всё чаще пустовали двери.
Но в комнате сёстёр кипела своя жизнь. Дети были голодные, худые, с впалыми щеками и огромными глазами, но они жили. Алевтина и Валентина словно решили, что будут бороться за каждого из них до последнего.
Они распределили обязанности.
Толик топил печку — пусть едва мог поднять полено, но упрямо делал свою часть.
Вася собирал щепки и ветки в развалинах.
Девочки таскали воду из проруби, возвращались дрожащими, но гордыми, что справились.
Даже самые маленькие имели задание — стеречь котёл или выносить мусор.
А утром все вместе пели. Женя, самая звонкая, начинала песню, и остальные подхватывали. Голоса звучали тихо, срывались от слабости, но они пели. Это было похоже на молитву — за жизнь, за то, что ещё держатся.
Алевтина следила за порядком с той же строгостью, что и раньше. Но теперь это была не придирчивость, а забота. Она понимала: пока у детей есть обязанности, пока они чувствуют ответственность — у них есть силы держаться.
Валентина же была сердцем этой маленькой семьи. По вечерам рассказывала сказки, иногда придумывала новые. Её голос успокаивал, убаюкивал. Даже взрослые, проходя мимо их комнаты, задерживались у двери — лишь бы послушать хоть несколько слов.
— Баба Валя, а расскажи про Красавицу из Снежных гор! — просили дети.
— Расскажу, — кивала она и начинала.
И пока она говорила, война будто отступала за стены комнаты.
Маленькие радости
Весной, когда солнце стало пробиваться в окна, дети заметили: снег тает, и на клочках земли пробивается трава. Для них это стало чудом. Толик сорвал тонкий зелёный стебелёк и принёс Валентине.
— Баба Валя, смотри! Еда!
Она улыбнулась сквозь слёзы. И правда, ели траву, ели всё, что попадалось. Но радость была не в этом — радость в том, что жизнь пробивается даже там, где казалось, нет надежды.
Алевтина раздобыла где-то маленький кусочек сахара. Настоящий сахар! Она отщипнула крошку и вложила в ладонь каждому ребёнку. Это было целое торжество. Дети сосали крохотные кристаллы, будто это самый лучший пир в их жизни.
В коммуналке все уже знали: у грымз есть «разгильдяй». И каждый ребёнок, оставшийся без матери, тянулся к их комнате. Так сестры стали опекать всех сирот в доме.
И те, кого прежде боялись и ненавидели за придирки и холодность, стали самым большим спасением для малышей.
Последние силы
Зима сорок второго унесла многих. Но в комнате сестёр всё ещё теплилась жизнь. Алевтина и Валентина отдавали детям всё, что могли достать. Иногда даже слишком много — потому что сами слабели быстрее других.
Толик замечал: баба Аля всё чаще сидела, привалившись к стене, глаза закрыты, губы шепчут молитву. А Валя кашляла так сильно, что дети ночью просыпались от её хрипов. Но утром они снова улыбались детям, будто ничего не случилось.
Суп «разгильдяй» становился всё жиже. Иногда в нём плавали лишь крупинки неизвестного происхождения. Но дети ели и верили, что это еда. И верили — потому что баба Валя всегда говорила:
— Вот поешьте, и силы вернутся. Вы же должны жить, мои хорошие.
Иногда ей самой удавалось проглотить всего пару ложек, а остальное — детям.
Однажды Вася поймал её за этим и заплакал:
— Баба Валя, а ты?
— А я уже сыта, — ответила она, погладила его по голове. — Старые люди мало едят.
Но дети чувствовали правду.
Жертва
Весной сорок третьего Валентина совсем слегла. Голос её ослаб, сказки она рассказывала уже шёпотом. Но дети всё равно собирались вокруг. Им важно было слышать её дыхание, её слова — даже если они тонули в тишине.
Алевтина ухаживала за ней, как могла, но сама уже едва держалась на ногах. И всё равно — каждый день разводила огонь, таскала воду, следила, чтобы дети мыли руки и помогали друг другу.
В один из вечеров Толик проснулся и понял: сказки нет. В комнате было слишком тихо. Валентина лежала неподвижно, а рядом сидела Алевтина, держа её за руку.
— Заснула твоя баба Валя, — сказала она, и в голосе её прозвучала такая усталость, что у мальчика сжалось сердце.
С тех пор сказок больше не было. Но дети помнили их — и рассказывали друг другу.
Алевтина держалась ещё несколько месяцев. Она была строже, чем раньше, молчаливее, но всё равно заботилась о каждом. Только однажды вечером сказала Толину тихо:
— Береги их, сынок. Теперь ты старший.
А утром дети нашли её рядом с печкой. Она будто просто задремала, устав от долгой зимы.
Память
После смерти сестёр коммуналка окончательно изменилась. Их маленькая комната, некогда строгая и холодная, стала сердцем всего дома. Дети по-прежнему собирались там — ложились тесной кучкой на пол, грелись друг о друга и рассказывали сказки, которые когда-то сочиняла баба Валя.
Толик выполнял обещание. Он стал для малышей старшим — раздавал задания, следил за порядком, как учила баба Аля. Иногда, когда силы оставляли, он шептал:
— Потерпим. Они бы так хотели.
И дети терпели.
Суп «разгильдяй» они пытались варить сами. Получалось плохо, но всё же это был символ. Символ того, что даже в голоде можно делиться. Даже в смерти можно оставлять жизнь.
Когда блокада закончилась, многие из этих детей были уже подростками. Сгорбленные, взрослые не по годам, они выходили на улицы Ленинграда, смотрели на солнце и вспоминали тех, кто помог им выжить.
Сёстры-грымзы остались в их памяти навсегда.
Не как ворчливые, чопорные дамы в серых костюмах.
А как те, кто заменил детям родителей.
Кто из последних сил грел их теплом.
Кто платил жизнью за то, чтобы они жили.
Толик, уже взрослым, писал в дневнике:
«Если бы не они, нас бы не осталось. Они были нашими матерями, нашими ангелами. Они научили нас петь даже тогда, когда нечем было дышать. Их смех и их сказки живут во мне до сих пор. И каждый раз, когда я ставлю на плиту кастрюлю супа, я помню их.
Баба Валя. Баба Аля. Наши строгие и самые добрые грымзы».
Заключение
История двух сестёр — это не просто рассказ о блокадном Ленинграде. Это символ того, как в самые тёмные времена человеческое сердце способно светить сильнее любых ламп.
Алевтина и Валентина жили скромно, никому не нравились, казались чужими и холодными. Но именно они, когда пришла беда, оказались самыми стойкими. Они не имели своих детей — и стали матерями для чужих.
Они не имели богатства — и делились последними крошками.
Они не умели улыбаться — и всё же подарили детям тепло и надежду.
В их руках блокадные сироты получили шанс на жизнь. И этот шанс стоил двух жизней.
И сегодня, когда мы читаем о них, в груди рождается боль и благодарность.
Боль за то, что судьба забрала их слишком рано.
И благодарность — за то, что они смогли быть светом, когда мир тонул во мраке.
Нажмите здесь, чтобы прочитать больше истории⬇️⬇️⬇️