Ну ты и жадина, премию получила и ни слова
— Ну ты и жадина, премию получила и ни слова, — надувался муж, стоя посреди кухни, словно намеренно занимал собой всё пространство. — А ты в кого такой наглый? Не в маму ли свою? Мою премию делить надумала?
Люда стояла у раковины, наблюдая, как вода едва сочится из крана — рыжая, с неприятным металлическим запахом. Её пальцы автоматически подставили под струю чайник. Она знала: накипь снова будет, и фильтр в чайнике в очередной раз забьётся. Сколько раз она просила поставить нормальный фильтр на весь кран? Много. Слишком много, чтобы ещё раз поднимать эту тему.
За окном стремительно темнело. Апрельский вечер опускался на город раньше обычного — может, тучи затянули небо, а может, это просто настроение у неё сегодня такое. Всё кажется серее, чем есть на самом деле.
Вода медленно набиралась, и Люда думала: «Восемнадцать лет. Восемнадцать лет я пью эту вонючую воду — хоть бы кто-нибудь поставил фильтр. Хоть бы один раз кто-нибудь сделал что-то для меня».
— Людк, ты где пропала? — раздался из комнаты голос свекрови, высокий, требовательный. — Мне чай когда?
Люда сжала губы. Она хотела сказать: «Когда вода нагреется», но промолчала. Не было сил тратить слова, которые всё равно улетают впустую. День выдался изматывающим, глаза до сих пор рябили от цифр, а пальцы будто помнили клавиши калькулятора.
Чайник наконец щёлкнул. Она заварила две кружки — себе и свекрови. У Нины Петровны был любимый вкус — чай с бергамотом. Ещё тот, подороже. Люда купила его в прошлом месяце, когда выдали зарплату. Хотела порадовать старушку, думала, может, та перестанет хоть на день жаловаться. Не перестала.
— Вот, — Люда поставила чашку на столик возле дивана, где свекровь полулежала с вязанием. Её пальцы уверенно перебирали спицы — несмотря на все разговоры о «стареющих руках».
Нина Петровна, едва отпив глоток, сморщилась:
— Ох, не могу я бурду эту пить. Отдаёт химией опять.
Люда тяжело вздохнула. Не «химией», так «горечью», не «горечью», так «лекарствами» — свекровь всегда была чем-то недовольна. Казалось, это её стиль общения с миром.
С улицы послышались шаги в подъезде. Люда невольно напряглась.
Сын пришёл.
Ключ повернулся резко — значит, опять злой. Или устал. Или то и другое, как всегда в его пятнадцать.
— Денис, ужинать будешь? — Люда выглянула в прихожую, вытирая руки полотенцем.
Сын кидал рюкзак в сторону, скинул кроссовки, не развязывая шнурков. Как отец. Да и глаза те же — серые, упрямые.
— Не хочу, — буркнул он, проходя мимо неё.
Открыл холодильник, достал батон колбасы и откусил прямо от края, как маленький. Люда дёрнулась — ненавидела такое. Но ничего не сказала. Не было сил и на это.
— Горячего бы поел. Я суп варила, — тихо напомнила она.
— У тебя вечно супы эти… Надоело. Не буду!
И Денис ушёл в комнату, оставив холодильник открытым. Люда медленно прикрыла дверцу — почти нежно, чтобы не хлопнуть.
Так и текли её вечера: между закрыванием дверец холодильника за родными и закрыванием собственного рта, между «надоело» и «вечно», между усталостью и раздражением, которое давно не было гневом — лишь тянущим внутренним бессилием.
Телефон завибрировал.
Сообщение от мужа.
«Я задержусь. Не жди».
Люда сжала губы. Третий раз за неделю. Наверное, и сегодня он придёт ближе к двум. Или к трём. А утром будет говорить, что «работы много». Иногда она верила. Иногда — не очень. Особенно когда представляла Ларису — ту молодую сотрудницу из автосервиса, которая частенько звонила Виталику «по рабочим вопросам». Слишком часто.
Ночью она снова лежала без сна, глядя в потолок. Треснувшая штукатурка будто складывалась в какие-то узоры, напоминавшие ей о том, что трещины есть везде — и в доме, и в семье, и в ней самой.
Давно уже Денис спал. Свекровь тоже. А Виталик так и не вернулся.
В два часа Люда сидела на коврике в ванной, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить домашних. Шум воды из крана заглушал её приглушённые всхлипы — проверенный годами способ тихо поплакать.
«Тридцать девять лет, Люда. Чего ты тут ревёшь, как девчонка?»
За стеной, в комнате, где когда-то была их общая спальня, уже храпел Виталик. С присвистом. Беззаботно. Наверное, только что пришёл.
А рядом с ним — на их супружеской кровати — спала его мать.
«Чтобы мне было удобнее», — объясняла Нина Петровна два года назад, когда переехала к ним после перелома.
С тех пор так и осталось: свекровь — на семейной кровати, Люда — на раскладушке в комнате сына. Денис ворчал, что мать занимает его личное пространство, но терпел.
Единственный, кто ещё терпел её в этом доме.
⸻
На работе Пётр Сергеевич вызвал Люду после обеда. Она шла по коридору, лихорадочно вспоминая возможные ошибки. Голову ломило — спала она мало, ела на ходу. Последний месяц всё будто делала автоматически: цифры, таблицы, платежи.
— Люда, — начальник всегда звал её по имени, хотя остальных называл с отчеством. — Садись.
Она присела на край стула, сжимая ежедневник так, что побелели пальцы.
— Я посмотрел твои расчёты по налоговым вычетам, — сказал он, снимая очки и протирая стекло. — Ты нашла серьёзную ошибку.
Люда моргнула. Какая ошибка? Она просто проверяла документы… или пыталась сбежать от мыслей о доме, просиживая ночи с отчётами.
— Если бы не ты, нам бы выписали штраф. Двести тысяч.
Он открыл ящик стола и положил перед ней конверт.
— Премия. Шестьдесят тысяч чистыми. Заслужила.
Люда взяла конверт, словно он был горячим. Сердце дрогнуло. Ей никто никогда не давал таких денег просто так. Всегда — кому-то другому. Или «всем по ровну», или «сначала надо…».
— Съезди куда-нибудь, — неожиданно мягко сказал Пётр Сергеевич, глядя на неё внимательным, почти отеческим взглядом. — Отдохни. У тебя отпуск давно не использован.
Она кивнула. Слова застряли в горле.
В метро Люда прижимала сумку к груди, чувствуя, как конверт греет ладонь. Шестьдесят тысяч. Просто так. Её деньги. Она заработала. Она.
Обычно она сворачивала налево — в дешевый супермаркет, где на всё были скидки. Но сегодня свернула направо. Даже не заметила, как ноги сами туда повернули.
На углу стоял офис турагентства «Путешествуй с нами». Светлые большие окна, яркие плакаты с морем. Люда остановилась. Минуту стояла, потом две. Море на фотографии было невероятно голубым, как из фильма, не из жизни.
«Наверное, там пахнет по-другому. Не то что у нас из крана».
Она вошла.
Внутри пахло кофе. Лёгкий запах свежей бумаги и цветов. Холодный воздух от кондиционера. Тихая музыка. Люде вдруг показалось, что она попала в чужую жизнь, где у людей есть время и деньги думать о море.
— Здравствуйте! — девушка за столом улыбнулась. — Чем могу помочь?
— Я… просто посмотреть, — пробормотала Люда. Она чувствовала себя неловко, словно не имела права даже находиться здесь.
— Присаживайтесь, — девушка улыбнулась ещё шире и указала на стул. — Можете рассказать, что вас интересует?
Люда долго молчала. Слова застревали. Она теребила ремешок сумки, пыталась подобрать приличную формулировку.
И вдруг сказала:
— Море. Мне нужно… к морю. Одной.
Девушка за компьютером удивлённо подняла брови, но быстро пришла в себя и начала печатать.
— Есть варианты. Могу предложить Анапу, Сочи, Геленджик. Какие даты вас интересуют?
Так странно было слышать это. «Какие даты вас интересуют?» Будто она — человек, у которого есть желания.
— Через две недели, — сказала Люда. Она не знала, почему именно этот срок. Просто… так вышло.
Девушка набрала параметры, посчитала, вывела на экран.
— Пятьдесят две тысячи за неделю. Эконом-кабинет, но до моря близко. Одноместный номер. Завтраки включены.
Люда сглотнула. Почти вся премия уйдёт. Ничего не останется ни на новые кроссовки Денису, ни на лекарства для свекрови, ни на костюм Виталику, о котором он говорил уже полгода. Но впервые за долгое время внутри неё разгорался маленький огонёк — неуверенный, дрожащий, но настоящий.
— Беру, — сказала она, доставая конверт.
Девушка ещё что-то объясняла, печатала, улыбалась. Люда кивала, подмахивала, глотала слёзы. Не от грусти — от того, что позволила себе что-то для себя.
Она спрятала путёвку в шкаф, под стопку постельного белья. Две недели ходила как во сне. Работала, готовила, стирала. В голове было только море.
Никто дома не замечал перемены. Или делал вид, что не замечает.
За три дня до отъезда Люда решила собрать вещи — ночью, пока все спят. Сердце колотилось — страх и детский восторг. Она чувствовала себя школьницей, которая тайком выбирается на свидание.
Она сложила в сумку старый купальник, купленный много лет назад; два платья; брюки; пару футболок. Нашла босоножки с трещинками — в них когда-то танцевала с Виталиком на свадьбе подруги. Он тогда шептал ей в ухо, что она самая красивая. Когда это было? Четырнадцать? Пятнадцать лет назад?
На кухне она открыла шкафчик над плитой — искала крем от солнца. Нашла тюбик, купленный три года назад перед отпуском, который так и не состоялся. Тогда свекровь «заболела сердцем», и отпуск пришлось отменить.
Потом Люда узнала от терапевта, что сердце у Нины Петровны здоровее, чем у неё самой.
Она уже закрывала чемодан, когда на кухне раздался тихий звон чашки. Люда вздрогнула, чуть не уронив крем.
— Ты что делаешь?
В дверях стоял Виталик. Сонный, взъерошенный, с кружкой в руках. Взгляд настороженный, как у человека, который чувствует неладное.
Люда подняла голову. Они смотрели друг на друга, как чужие.
— Собираю вещи.
— Какие вещи?
Она выпрямилась, не пряча сумку.
— Я еду на море.
— В смысле? — Виталик шагнул ближе.
— В прямом. На море. Одна.
Муж смотрел на неё так, будто впервые видел. Или будто видел ту Люду, которую он когда-то знал, а потом потерял из виду.
Она улыбнулась — тихо, спокойно.
И впервые за долгие годы не объяснила лишнего.