Елена стояла у окна и смотрела, как мелкий
Елена стояла у окна и смотрела, как мелкий ноябрьский дождь рисует на стекле странные узоры. Капли скатывались по холодной поверхности, оставляя за собой мутные дорожки, а в душе её была тревога, будто предчувствие грядущей бури. На кухне пахло горячими котлетами и влажной одеждой, и в этом запахе она ощущала одновременно привычное тепло и удушающую рутину. Чашка с остывающим чаем стояла на подоконнике, рядом с ней валялось полотенце — Елена вытерла руки и вдохнула глубоко, стараясь успокоиться.
— Квартиру — на продажу! — раздался резкий голос Павла. — Деньги пойдут на долги моей семьи, а не на твои прихоти.
Елена подняла глаза. Павел стоял у двери, сжатый, словно натянутый пружиной. В его взгляде читалась ярость, смешанная с удивлением и растерянностью.
— Да ты совсем потеряла рассудок, Елена! — голос его дрожал. — Мы же договаривались продать, а ты сдала? Ты вообще со мной советуешься?
Елена медленно отставила чашку, вытерла руки о полотенце и посмотрела на мужа. В её взгляде было спокойствие, которое не означало слабости.
— Павел, не начинай. — Она опустила руки вдоль тела. — Я тебе объясняла: продавать не буду. Жильё — моё.
— Какое твоё? — Павел шагнул ближе, будто хотел преодолеть невидимую стену между ними. — Мы родня! Всё должно быть общим!
— Мы — родня, — кивнула Елена. — Но не инвестиционный фонд твоих родственников.
Павел резко откинул голову, будто от удара.
— Опять ты за своё… —
— Потому что я устала, Павел. — Елена говорила тихо, но каждое слово весило, как камень. — Я устала тянуть всё на себе.
В кухне стало особенно тихо. За окном дождь продолжал стучать по стеклу, на подоконнике остывала чашка с чаем. Елена чувствовала, как внутри у неё всё кипит, но при этом держалась.
Пять лет назад они с Павлом приобрели эту квартиру — двушку в панельном доме на окраине города. Ипотека делилась поровну, тогда казалось, что всё под контролем. Она — бухгалтер, он — водитель. Всё шло относительно спокойно, пока не появились постоянные просьбы родни.
Сначала мать Павла: «Сынок, помоги, у меня стиральная машина сломалась». Потом отец: «Автомобиль на ходу еле дышит». Потом брат: «Попал в происшествие, не хватает на ремонт».
И каждый раз Павел тянулся за картой.
Елена сначала молчала. Потом пыталась говорить спокойно:
— Паша, ну мы же сами платим кредит, ты видишь, я половину месяца на гречке живу.
Он отмахивался:
— Это родители, Елена, им помочь надо.
Сначала помощь была редкой, потом привычной, потом обязательной. Семейные нужды Павла стали ставиться выше их собственных, а ипотека, коммунальные платежи, продукты — всё это легло на плечи Елены. Она начала вести таблицу расходов: аккуратные колонки, даты, суммы, назначения. Каждый раз, глядя на итог, она чувствовала внутреннее сжатие, словно её грудь сдавливали невидимыми руками. Павел вносил максимум пятую часть, остальное — она.
— Ты думаешь, мне легко? — говорил Павел, когда осознавал масштаб задолженностей. — Мама нездорова, отец в долгах, брат постоянно без денег. Что мне, их бросить?
— Нет, — тихо отвечала Елена. — Просто хватит быть банком для всех.
Он фыркал:
— Банком? Это семья!
— А я кто тебе? Не семья? — отвечала Елена.
Павел промолчал, только сжал губы в тонкую линию.
Осенью умерла тётя Елены — Вера Павловна. Родня у Елены была небольшой, и с тётей они виделись нечасто. Когда позвонил нотариус и сообщил о завещании, Елена сначала не поверила.
Двухкомнатная квартира в старом кирпичном доме. Без долгов, без прописанных. Просто ключи и документы.
Елена стояла среди старой мебели и засохших цветов, и чувствовала странное, почти болезненное облегчение. Не радость, не грусть, а тишину, словно кто-то сказал: «Теперь довольно, теперь живи для себя».
Она сделала небольшой ремонт: побелила потолки, покрасила стены, выбросила старый шкаф, купила недорогие, но аккуратные вещи — диван, стол, занавески. Через несколько дней она выставила объявление о сдаче квартиры. Через три дня сняла молодая пара — двадцать восемь тысяч в месяц плюс коммунальные платежи.
Деньги пошли на ипотеку.
— Паша, — сказала Елена вечером, когда он пришёл домой. — Я решила сдавать квартиру тёти.
— А продать? — поднял голову Павел.
— Нет.
— Почему нет? Мы могли бы закрыть ипотеку и жить спокойно!
— Спокойно для кого? Для твоих родителей? — Елена улыбнулась сквозь усталость. — Они бы сразу придумали, куда эти деньги потратить.
Павел хмыкнул и отвернулся.
— Ты всё про моих родителей…
— Потому что они вытягивают из нас всё. Я не против помогать, но не до последней копейки.
Он ничего не ответил. Только поставил кружку в раковину и ушёл в спальню.
На следующий день, ближе к вечеру, когда Елена вернулась с работы, за кухонным столом уже сидела его мать — Раиса Ивановна. Сумка на стуле, глаза прищурены, губы сжаты.
— Ну что, Леночка, слышала, тебе жильё досталось? — голос был сладким, но с оттенком вызова.
— Да, — спокойно ответила Елена. — От тёти Веры.
— Хорошо, хорошо… — Раиса кивнула. — Так вы продадите её?
— Нет. Я сдаю.
— Сдаёшь? Зачем же?
— Чтобы платить ипотеку.
Раиса Ивановна поставила чашку на стол с таким звуком, будто хлопнула по нему ладонью.
— Так нельзя, Леночка. Это неправильно. Надо помочь родне.
— Я помогаю, — спокойно ответила Елена. — Я тяну вашего сына и наш кредит. Этого мало?
Раиса нахмурилась.
— Ну, знаешь, Елена, ты эгоистка. Всё себе, себе. А о родителях подумать — не судьба?
— Я думаю о нашем будущем, — твёрдо сказала Елена. — И прошу вас больше не вмешиваться.
Раиса встала, надела пальто и прошипела:
— Посмотрим, как ты запоёшь, когда без мужа останешься.
Дверь захлопнулась. В квартире повисла тишина.
Павел вернулся поздно, с угрюмым лицом.
— Мама приходила, — сказал он. — Видела.
— А я? Мне весело, думаешь? — хмыкнула Елена.
— Елена, ну неужели нельзя пойти навстречу? Они хотели просто немного — купить отцу инструмент, помочь брату автомобиль починить…
— На мои деньги? — переспросила Елена.
— Ну а чьи ещё? У нас общие доходы! — его голос начал повышаться.
— Общие? — она устало подняла брови. — Я не видела этих «общих» уже года два. Всё твоей родне.
Он замолчал, потом тихо сказал:
— Мама права. Ты изменилась. Раньше другая была.
— Я не изменилась, — села обратно Елена. — Просто перестала быть удобной.
Он вышел в спальню, хлопнув дверью.
Через пару дней Раиса позвонила снова. Елена не брала трубку. Потом позвонил отец Павла, потом брат. Все с одной и той же просьбой: «Надо продать, надо помочь».
Елена перестала отвечать. Давление усиливалось. Павел становился раздражительным, появлялся дома всё реже. Иногда уходил к родителям на выходные, возвращался сердитый и молчаливый.
Однажды вечером он бросил на стол пачку бумаг.
— Это расчёт за месяц. Я отдал почти всё родителям, но вот десять тысяч — на ипотеку.
Елена посмотрела на него долгим взглядом.
— Спасибо. Остальные тридцать я перевела сама.
— Я же сказал, всё возвращу.
— Не надо возвращать. Просто перестань давать обещания.
Павел усмехнулся:
— Значит, теперь я у тебя иждивенец?
— Я не это сказала, — спокойно. — Но подумала. Я вижу, Елена.
Он говорил громче, чем нужно. В голосе слышалось отчаяние, смешанное с уязвлённой гордостью. Елена молчала. Любые слова — только масло в огонь.
К середине ноября она почувствовала, что живёт как на пороховой бочке. Любое слово — взрыв. Любой вопрос — подозрение.
Павел стал проверять телефон, спрашивать, с кем переписывается. Елена работала допоздна — он начал испытывать недоверие к коллегам.
Однажды вечером она застала его за ноутбуком.
— Что делаешь?
— Проверяю твою таблицу, — ответил Павел, не поднимая глаз. — Сколько ты на самом деле получаешь.
Елена замерла.
— Ты серьёзно?
— Да. Мне надо знать, сколько ты скрываешь.
— Я ничего не скрываю!
— Ага, конечно. Квартира сдаётся, средства приходят тебе на карту, а мне копейки.
Он резко закрыл ноутбук.
— Всё, хватит. Я не позволю тебе делать вид, что я никто. Мы всё делаем вместе, слышишь? Всё общее!
— Павел, я устала. — Елена поднялась. — Хочешь — плати ипотеку сам. Я переведу арендную плату в отдельный счёт, ты вноси.
— Ах, вот как? — вскочил Павел. — Значит, без меня решаешь, без меня распоряжаешься?
— Да потому что с тобой ничего нельзя решить!
Громкий хлопок двери эхом прошёл по квартире. Он ушёл.
Елена не спала всю ночь. Сидела на кухне, пила воду из-под крана и смотрела в окно. Дождь всё так же стучал по подоконнику, темнота висела тяжёлая, как бетонная плита. Она впервые поняла: они живут не вместе, а рядом, как соседи, случайно оказавшиеся в одной квартире с чужими правилами.
Ей хотелось простого — утреннего кофе, света, спокойствия. Но вместо этого — вечные упрёки, звонки свекрови, ссоры из-за денег. В телефоне мигнуло уведомление — поступление от арендаторов. Двадцать восемь тысяч. Елена улыбнулась. Хоть что-то устойчиво.
Через неделю Павел вернулся. Уставший, раздражённый, но вроде бы спокойный.
— Елена, — сказал он, — я подумал. Надо всё-таки продать.
— Мы это уже обсуждали.
— Нет, ты обсуждала, а я решаю. Жильё — семейное, значит, и я имею право.
— Не имеешь, — спокойно. — Это наследство. Моя личная собственность.
Он рассмеялся, но без радости.
— Вот и вся ты, Леночка. Собственность, документы, расчёты… А где родня?
— Родня — там, где уважение. — Елена встретила его взгляд. Он хотел что-то сказать, но не смог. Только махнул рукой и вышел.
Через пару дней она встретила Раису Ивановну у подъезда. Та стояла с пакетом и явно ждала.
— Леночка, — сказала сладким тоном. — Мы с Павлом тут подумали. Может, он поживёт пока у нас, пока вы не примите окончательное решение?
— Пусть живёт, — спокойно. — Ему, кажется, так удобнее.
— Ну и слава богу. А квартиру тёткину ты всё равно продашь. Нам с Павлом средства нужны.
Елена посмотрела прямо в глаза свекрови.
— Не дождётесь.
Раиса покраснела.
— Вот увидишь, жизнь тебя научит почитать старших.
— А вы — не считать чужие деньги.
Раиса резко развернулась и ушла. Елена осталась на холодном ветру, глядя, как та удаляется. В груди — тяжесть, но под ней что-то новое, устойчивое. Понимание: назад дороги нет.
Ночью Елена записала в блокнот: «С этого момента — только свои решения. Без их звонков, без оправданий. Я больше никому ничего не должна». Она поставила точку, выключила свет и легла спать.