Вы вообще адекватны?! — голос Людмилы Андреевны

— Вы вообще адекватны?! — голос Людмилы Андреевны прорезал кухню так резко, что показалось, будто воздух вокруг сгустился и потемнел. — Это мой дом! Быстро исчезните! Я не давала вам права тут находиться!

Диана, стоя у плиты с почти готовым омлетом, подняла взгляд. В её глазах была холодная твердость — не страх, не удивление, а ровная линия границы, которую она провела между собой и этим миром чужих ожиданий.

— А с каких это пор ты тут хозяйка, Диана? — голос Людмилы Андреевны прозвучал тихо, почти шепотом, но его стальные ноты сделали его ещё резче. — Это квартира моего сына! И ты тут… временная. До первой ссоры!

Диана поставила сковородку на плиту и обернулась к гостям.

— Это моя квартира, Людмила Андреевна. И пока вы не научитесь это уважать, я не позволю вам сюда входить, словно к себе в мастерскую.

В кухне запахло подгоревшим маслом — словно сама еда решила вмешаться в спор, напоминая о том, что здесь, кроме слов, есть и реальные вещи: приготовленный ужин, кружка остывшего чая, домашний хаос, который каждый воспринимал по-своему.

Николай стоял в дверях, плечи втянуты, руки сжаты, словно он пытался сделать себя незаметным. Его жест был знакомым — почти школьным: «я тут случайно, не трогайте меня».

— Я тебя сюда не приглашала, Коль, — сказала Диана. Сложила руки на груди, словно ставя невидимый барьер. — Мог бы хотя бы предупредить, что мама утром явится с расспросами.

— Да что ты сразу так… — пробормотал он, глядя в пол. — Ну пришла. Ну поговорить надо… В мастерской полный… — осёкся. — Прости…

— Не извиняйся. Говори, как привык. Всё равно в вашей семье никто тактичностью не отличается.

— Вот опять! — вспыхнула Людмила Андреевна. — Ты у нас, значит, барышня компьютерная, мечтаешь о замке за границей! А мы — в реальной жизни! У нас клиенты, долги, работа с раннего утра! Ты и понятия не имеешь, что это значит! А сама сидишь на своей офисной зарплате и нос задираешь!

Диана молча досчитала до десяти. Она не была «офисной дамочкой». Она была вулканом, который копил лаву годами и вот сейчас решился излить её всю сразу.

— Так вы зачем пришли? — спросила она ровно. — Опять занять? Или просто кофе выпить и укол в мою сторону бросить?

— Мы пришли за справедливостью, — неожиданно сказал Виктор Семёнович, стоявший в коридоре. — Ты обещала помочь с делом. А теперь, когда всё рушится, сидишь безучастно.

— Я не обещала. Я предлагала. Месяц назад. Когда у вас ещё были заказчики. Когда можно было поднять сайт, включить рекламу, ввести порядок. Но вы решили, что женщина за компьютером — лишняя.

— Ты чужая, — тихо сказала Людмила Андреевна. — Ты всегда чужая. И денег твоих не надо, если они подаются с таким видом.

— Верю. Но вот вы пришли просить. Значит, не всё так однозначно, верно?

Николай переминался с ноги на ногу, словно в тесной обуви.

— Дин… Может, хотя бы одолжишь немного? Не мне, маме с отцом. Мы вернём…

Диана подошла к нему близко. Он невольно отшатнулся.

— Коль, ты и вправду думаешь, что мне есть за что держаться? За семью, где я «чужая»? За дело, где я «мешаю»? За мужа, который в моей кухне не может за меня заступиться?

Повисла тишина. Тяжёлая, липкая, как мокрая ткань. Людмила Андреевна сжала губы. Виктор Семёнович пожал плечами. Николай отвёл взгляд.

— Я много лет жила одна. Я знаю, как справляться. А ты, Коля… так и не научился плыть без маминой опоры.

Диана развернулась и вышла. За спиной глухо что-то стукнуло — то ли дверца шкафа, то ли ладонь по столу.

За окном моросил мелкий дождь. Липкий, будто сама погода напоминала: это надолго.

— Ты снова подала заявление? — голос Николая звучал устало, без прежнего нажима.

Диана стояла у окна в старом халате из махры — подарке от него, когда они ещё верили в «вместе против всего». В руках кружка с остывшим чаем.

— Не «накатала», а подала. Это разные вещи. Развод, Коля. Точка.

— А ты не слишком поспешила? — он подошёл осторожно, словно боясь её реакции. — Можно было просто поговорить. Без сцен.

Диана обернулась. В её глазах сухость и усталость, но не жалость.

— Поговорить? После того, как твоя мама назвала меня «дармоедкой с ноутбуком»? После того, как твой брат сказал, что я «сижу в чужой квартире»? У тебя прекрасная семья, Коль. А я в ней — лишняя. И ты это знаешь.

— Ты же понимала, за кого выходишь. Мы не из твоего круга. У нас всё… иначе.

— Иначе? Так это называется? Когда мне затыкают рот, когда собираются на моей кухне без разрешения, когда говорят в лицо, что я чужая, а ты молчишь? Это иначе? Или просто слабость?

Николай замялся. Его плечи опустились, глаза потускнели. Он понимал, что спор здесь проигран. Не потому что слова были сильнее, а потому что Диана обрела свою границу, которую не переступишь, не получив ожога.

— Дин… — он опустил голову. — Я…

— Не «я», Коля. Не «мы». Я. Ты слышишь? Я сама. И мне больше не нужна помощь того, кто не способен меня защищать, когда это нужно.

В этот момент в прихожей что-то упало — может, телефон Виктора Семёновича, может, ключи Людмилы Андреевны. Но звук был лишним напоминанием, что стены этой квартиры слышат всё.

Диана подняла кружку с чаем и сделала глоток. Горький вкус придавил язык, как правда, которую она только что произнесла.

— Я устала, Коль. Устала от вечных «но», от слов, которые режут сильнее ножа. Устала от людей, которые хотят командовать моей жизнью, пока сами прячутся за своими оправданиями.

— Но… — начал он снова, но слова застряли в горле.

— Нет, Коля. Не «но». Это конец. Мы с тобой не против, а рядом. Мы больше не вместе. — Она повернулась к окну и молчала, слушая дождь.

Он сел на край дивана, опустив руки. Диана уже не ждала его реакции. Она уже знала, что делает первый шаг к свободе, к жизни, где чужие слова не имеют силы.

За окнами дождь усилился. Город казался серым и тяжелым, но внутри Дианы поселилась странная лёгкость — она была одна, но впервые — свободна.

Диана стояла у окна, наблюдая, как дождь смывает с улиц серую пыль города. За спиной оставался запах подгоревшего масла и глухой эхом звук разгоревшегося конфликта. Она делала глубокие вдохи, чтобы сдержать эмоции, хотя сердце все равно стучало так, словно пытаясь прорваться наружу.

Николай сидел на диване, не отрывая взгляда от пола. Его пальцы нервно сжимали край подушки, словно он пытался удержаться за что-то знакомое и привычное. Внутри всё переворачивалось. Он понимал, что Диана права — что слова матери и братца ранили её не меньше, чем его самого, когда он молчал и позволял этому происходить.

— Дин… — наконец тихо сказал Николай, но не осмелился взглянуть на неё. — Я не знал, что… ты… так…

— Не знал? — Диана обернулась, и её глаза, обычно мягкие, теперь сверкнули ледяной решимостью. — Не знал… или просто не хотел замечать?

Он вздохнул, тяжелый и долгий.

— Может быть… и то, и другое. Я просто… боялся ссор, боялся раздражать маму. Я думал, что если буду молчать… всё само рассосется.

— Рассосется? — ехидство прорезало голос Дианы. — Коль, это не молоко в кастрюле, которое можно подогреть и оно станет мягким снова. Это жизнь. Люди. И когда ты закрываешь глаза, думая, что всё само пройдет, она проходит мимо тебя.

Она отошла от окна и села напротив него, прислонившись спиной к столу.

— Я люблю тебя, — сказал Николай, но голос его был тихим и немощным. — Но я не знаю, как… как бороться с этим… со всей этой… семьёй, с мамой…

— Любишь? — Диана усмехнулась, но без юмора. — Любить — мало, Коля. Любить — это когда ты готов защищать человека, когда ей плохо, когда она сама не может справиться с чужим давлением. А ты молчал, ждал… Что? Когда всё раздавит нас?

Николай отвёл взгляд. В его глазах мелькнула боль — не физическая, а та, что разрывает изнутри, когда понимаешь собственную слабость.

— Я понимаю… — прошептал он. — Теперь понимаю, что я был слабым. И теперь… что же делать?

Диана сделала паузу. В её голове мелькали все эти месяцы — маленькие унижения, постоянное давление, ночи, когда она плакала тихо, чтобы он не услышал. Она вспомнила моменты, когда она пыталась говорить, просить поддержки, и он… не слышал. Не мог или не хотел.

— Делать? — повторила она. — Жить. Жить своей жизнью. И больше никогда не позволять никому, даже тебе, решать, что для меня хорошо, а что нет.

На кухне кто-то постучал. Николай вздрогнул. Диана встала, подошла к двери — это была Людмила Андреевна. Она стояла в дверном проёме, словно фигура из прошлого, с твердой улыбкой и глазами, полными претензий.

— Я думала, мы можем поговорить, — сказала она, и в её голосе было столько привычного напора, что хотелось снова закрыть дверь и не открывать.

— Нет, мам, — Диана ответила твёрдо. — Поговорить больше не о чем. Всё сказано.

— Ты… ты не можешь просто уйти! — Людмила Андреевна шагнула вперёд, но Диана не отступила.

— Я не ухожу, — сказала Диана, держась прямо. — Я остаюсь здесь. И это моя жизнь. Ваши претензии не имеют силы здесь. Не над мной.

Людмила Андреевна замерла. В её глазах мелькнуло удивление, будто она впервые увидела Диану не как чужую, не как «девочку за компьютером», а как человека, который умеет стоять на своём.

— Это… дерзко, — пробормотала она, потом резко отвернулась и вышла, хлопнув дверью.

Дверь едва успела закрыться, как Николай подошёл к Диане. Его руки дрожали, но он не пытался её обнять. Он просто стоял рядом, как будто впервые видел её настоящей.

— Я… я не знаю, как это исправить, — сказал он тихо.

— Исправлять не нужно, Коль, — ответила Диана. — Я исправляю сама. И если ты хочешь быть рядом, учись быть сильным со мной, а не за меня.

Он кивнул. Слов не было, только понимание. Медленно, но верно, что-то менялось в воздухе между ними.

Диана вернулась к окну, снова держа кружку с чаем. Дождь всё ещё моросил, но капли на стекле больше не казались символом тяжести, а скорее — очищения.

Николай сел на край дивана, думая о том, как долго он оставался слабым, как долго позволял чужим словам решать судьбу их отношений. Теперь было поздно для сожалений. Было время учиться быть настоящим.

Прошло несколько дней. В городе оставался серый дождливый январь, но в квартире Дианы что-то изменилось. Она наконец чувствовала, что её пространство — её мир, её правила. Она работала, занималась сайтом, контролировала рекламу, брала проекты, которые ей интересны, а не те, что навязывались извне.

Николай приходил, но уже как равный. Он слушал, учился, помогал не потому что чувствовал долг, а потому что хотел быть рядом. Они больше не ссорились из-за чужих слов — теперь их спор касался только их, только их жизни.

Людмила Андреевна и Виктор Семёнович постепенно осознали, что никакие угрозы и жалобы не изменят позиции Дианы. Они приходили с попыткой убедить её, а уходили, иногда с раздражением, иногда с тихим уважением.

Николай иногда рассказывал, как трудно признавать свои ошибки, особенно перед теми, кого любишь. Диана слушала, иногда молча, иногда делясь своими наблюдениями. Постепенно они научились слышать друг друга, без давления и ультиматумов.

Однажды вечером, после особенно долгого рабочего дня, Диана и Николай сидели на кухне. За окном дождь смолк, оставив после себя блестящий мокрый асфальт. Диана держала кружку с горячим чаем, Николай — её руку.

— Ты устала? — тихо спросил он.

— Да, — улыбнулась Диана. — Но это не та усталость, которая ломает. Это усталость, которая даёт силы.

— Я хочу быть лучше, Дин. Настоящим. Для тебя.

— Тогда делай это для себя, Коль. Не для меня. И не для кого-то ещё. Только для себя.

В их маленькой кухне, среди запаха чая и подгоревшего масла, появилась тишина, которая была полной, спокойной и настоящей.

Они оба понимали: впереди ещё будет много бурь. Но теперь у них были не только слова, но и осознанность, границы, сила, которая выросла из боли, обиды и непонимания.

И это была их победа — тихая, личная, но бесконечно важная.