Ева стояла у окна, глядя, как редкие снежинки таяли …
ЧАСТЬ 1 —
ВСТУПЛЕНИЕ. ТРЕЩИНА
Ева стояла у окна, глядя, как редкие снежинки таяли на стекле. Зима медленно вступала в свои права, оставляя на подоконниках влажные следы, похожие на следы слёз.
На кухне пахло вчерашней картошкой, коньяком и чем-то ещё — чем-то тяжёлым, липким, неуловимым, как усталость.
— Я подаю на развод, — сказала она почти шёпотом.
Слова, простые, будничные, повисли в воздухе, как нож над тканью привычной жизни.
Эдик сидел в кресле, в мятой рубашке, с газетой, и его глаза, привыкшие смотреть на жену сверху вниз, теперь вдруг поднялись к ней с непониманием.
— Что? — переспросил он, будто ослышался. — Что ты сказала?
— Развод, — повторила Ева, ровно, спокойно, как будто говорила о походе в магазин.
На лице мужа появилось выражение удивления, которое быстро сменилось насмешкой. Он плеснул себе в бокал немного коньяка и сделал глоток.
— Ты что, совсем с ума сошла? — лениво протянул он. — А кто будет кухарить?
Эти слова — лёгкие, вроде бы шутливые — ударили по ней сильнее пощёчины.
Пятнадцать лет брака, вечера у плиты, бессонные ночи у кроватки сына, бесконечные попытки быть «удобной», «понятной», «терпеливой» — всё оказалось сведено к одному слову.
Кухарка.
Она посмотрела на него и тихо произнесла:
— Наймёшь кого-нибудь. Домработницу. Или купишь себе мультиварку.
Эдик усмехнулся, запрокинул голову и рассмеялся. Смех этот был громким, неприятным, с хрипом.
— Вот уж правда, — сказал он, — с ума сошла. Может, новую машину хочешь? Или шубу? Мы ж вроде договорились — весной.
Он поднялся, подошёл ближе, попытался коснуться её плеча — но она отстранилась.
И в ту секунду он впервые за всё время увидел, как изменилось её лицо.
Глаза, которые раньше светились мягкостью, теперь были сухими, холодными.
Не оставалось в них ни страха, ни любви — только тишина и усталость.
— Эдик, — сказала она тихо, — я больше не могу. Я устала быть для тебя мебелью. Фоном. Обслуживающим персоналом.
Он усмехнулся снова, но теперь без веселья.
— Опомнись, дура, — прошипел он. — Кому ты нужна в свои сорок два? С прицепом?
Ева не ответила. Просто пошла к плите, выключила газ и сказала:
— Завтрак на столе. Славик уже ел. Я уйду вечером.
Он остолбенел.
Когда она закрылась в спальне, Эдик долго стоял у двери, не решаясь постучать.
Он слышал шорох вещей, стук чемодана, звук молнии.
Неужели она правда собирается уйти? Его тихая, покорная Ева? Та, что всегда всё прощала, всегда молчала?
Что-то в нём сжалось, но гордость не позволила признаться, что ему страшно.
Он схватил телефон и позвонил матери.
— Мам, — глухо сказал он. — Она с ума сошла. Развод. Да, представляешь. Да нет, не знаю, что ей взбрело. Приезжайте, может, вы с отцом ей мозги вправите.
Через час дверь распахнулась.
Клавдия Михайловна ворвалась в квартиру, пахнущая духами и холодом. Её норковое манто шуршало, словно крылья огромной птицы.
Следом — Егор Петрович, молчаливый, виноватый, как всегда.
— Евочка, деточка, — затянула свекровь жалобным голосом. — Что же это такое? Эдик бедный весь извёлся! Ты что удумала, родная? Развод?
Ева вышла из спальни с маленькой сумкой в руке.
— Да, Клавдия Михайловна. Я ухожу.
— От кого?! От такого мужа? — всплеснула руками свекровь. — Да тебя на руках носят! Машину тебе купил, шубу обещал! Ты хоть знаешь, сколько женщин мечтают о такой жизни?
— Машина на нём, — спокойно сказала Ева. — А отдыхать он ездит один.
— Так это же мужской отдых! — вмешалась Клавдия Михайловна. — Рыбалка, друзья, банька… Всё для семьи!
Ева усмехнулась устало.
— Рыбалка с друзьями и банька с девочками. Тоже для семьи, да?
Свекровь побледнела.
— Ты что несёшь, неблагодарная? Мы тебя из грязи вытащили! Эдик бы на тебе не женился, сидела бы сейчас в своей конторке с жалкими копейками!
— Может быть, — сказала Ева. — Зато я тогда хотя бы знала, кто я.
В дверях появился Славик.
Мальчик лет десяти, с растрёпанными волосами, в старой пижаме. Он смотрел на мать испуганно, не понимая, что происходит.
— Мам, ты куда? — спросил он тихо.
Ева подошла, опустилась на колени, обняла его.
— Я ненадолго, солнышко. Я позвоню вечером. Всё будет хорошо.
— А папа? — шепнул он.
— Папа… — она не смогла договорить. Просто поцеловала сына в макушку.
— Ты ребёнка ещё травмируешь! — взвилась Клавдия Михайловна. — Сиротой сделаешь при живых родителях!
— Сирота — это когда дома нет любви, — тихо ответила Ева.
Она взяла сумку, подошла к двери.
Егор Петрович кашлянул и тихо сказал:
— Пусть идёт, Клава. Если решила, пусть. Насильно мил не будешь.
Ева посмотрела на него с благодарностью. Щёлкнул замок.
И всё.
В тот миг, когда за её спиной закрылась дверь, старый мир рухнул.
Её жизнь закончилась — и началась другая.
ЧАСТЬ 2 —
ПОСЛЕ ДВЕРИ
Первое, что Ева почувствовала, выйдя на улицу, — не холод, а пустоту.
Тот странный, липкий вакуум, когда мир вокруг вроде бы тот же — дома, машины, свет фонарей — а дышать уже нечем.
Она стояла у подъезда, держа в руке небольшую сумку, и не знала, куда идти.
Метели не было, но воздух был густой, морозный, колючий. Каждая снежинка, падая на ресницы, будто шептала: «Поздно… поздно…»
Телефон в кармане молчал.
Эдик не позвонил. И не позовёт. Он всегда был уверен, что она не сможет без него прожить и дня.
Она знала, что могла бы сейчас развернуться, позвонить в домофон, и дверь откроется. Свекровь выйдет, скажет: «Ну, наконец-то одумалась, дурочка».
И всё станет как раньше.
Только — Ева уже не хотела «как раньше».
Она подняла воротник пальто и пошла.
Автобус довёз её до окраины, где жила Лида — её школьная подруга, та, что всегда оставалась на стороне Евы, даже когда весь мир считал иначе.
Дверь открылась почти сразу, и Лида, в растянутом свитере, с кружкой чая в руке, просто сказала:
— Я знала, что этот день придёт. Заходи.
Ева не смогла сдержать слёз. Они полились сами собой, бесстыдно, горько, горячо.
Она стояла в прихожей, прижимая к груди сумку, как будто держала себя — чтобы не рассыпаться.
Лида молча подошла, обняла. Долго. Без слов, без жалости — просто по-настоящему.
— Всё, всё, — шептала она. — Тише. Ты теперь живая, слышишь?
Поздно ночью Ева лежала на диване в Лидиной гостиной. Квартира была тесная, но тёплая. За стеной посапывала дочка подруги, часы тикали на кухне, и впервые за много лет тишина не была враждебной.
Она смотрела в потолок и думала, как странно устроена жизнь: столько лет боишься потерять, а потом теряешь — и вдруг чувствуешь, что именно сейчас начинаешь дышать.
Но страх всё равно был рядом.
Как жить дальше? Где работать? Как объяснить сыну?
От одной мысли о Славике у неё сжималось сердце.
Она достала телефон. Пальцы дрожали.
Написала сообщение:
«Славик, мама любит тебя. Спи спокойно, мой хороший. Всё будет хорошо.»
Ответ пришёл через несколько минут.
«Мам, я скучаю. Папа злой. Бабушка говорит, что ты не вернёшься.»
Слёзы снова застлали глаза.
Она набрала:
«Вернусь. Обещаю. Но не туда. А — за тобой.»
Утром Лида сварила кофе.
— Что дальше? — спросила она, наливая в кружку.
Ева вздохнула.
— Не знаю. Сначала — найти работу. Любую. Потом — снять комнату. Я должна встать на ноги. Ради Славика.
— Помогу, — сказала Лида просто. — У нас на фабрике уборщица ушла. Пойдёшь ко мне в смену?
Ева кивнула.
Она, бывшая жена начальника отдела, теперь будет мыть полы.
Но странное дело — ей не было стыдно. Ни капли.
Наоборот. В этом было что-то очищающее. Настоящее.
Позже, когда она стояла у окна, грея ладони о кружку с остывающим кофе, снег за окном всё ещё шёл.
Но теперь каждая снежинка, падая на землю, казалась не приговором, а началом.
Началом чего-то, что она пока не понимала, но чувствовала всем сердцем:
жизнь — ещё не закончена.
ЧАСТЬ 3 —
Хлеб, пыль и взгляд, который остановил время
Утро на фабрике начиналось с грохота.
Металлические двери, запах машинного масла и муки, голоса женщин, перекрикивающих шум — всё это обрушилось на Еву, как лавина.
Она стояла у входа, в старой куртке Лиды и с выцветшим шарфом, чувствуя себя чужой.
Вчера она ещё была «женой Эдуарда Рейха» — мужчины, чьё имя знали на заводе и в районной газете.
Сегодня она — уборщица № 17.
— Новенькая? — крикнула бригадирша, широкоплечая женщина с суровым лицом.
— Да, — ответила Ева тихо.
— Мыло, ведро, швабра — вот там. Полы, цех № 3. Быстро, без разговоров.
Ева кивнула и пошла.
Пол был покрыт мукой, как инеем. Воздух густой, тяжёлый, пах дрожжами и усталостью.
Она вытирала пот со лба и думала: Не плачь. Только не плачь. Ты сама выбрала свободу — вот она, такая, как есть.
— Смотрите-ка, кто у нас тут, — послышался за спиной насмешливый голос.
Ева вздрогнула.
Две женщины у линии остановились, рассматривая её.
— Это же та, жена Рейха. Богатая! — фыркнула одна. — Теперь тряпкой машет, ха!
— Жизнь умеет шутить, — добавила другая.
Ева молча прошла мимо.
Она не могла позволить себе ответить — потому что знала: каждая из них хоть раз мечтала увидеть, как «высокие» падают.
Но когда вечером, возвращаясь домой, она увидела в зеркале маршрутки своё лицо — усталое, но живое — она вдруг поняла, что впервые за долгое время не играет ни чью роль.
Она просто есть.
На третий день на фабрике случилось странное.
Ева мыла пол у разгрузочного входа, когда открылись ворота, и в цех вошёл мужчина в тёмной куртке, с чертежами под мышкой.
Не из тех, кто раздаёт приказы, — из тех, кто слушает тишину машин.
Он шёл медленно, будто запоминая каждый звук, и вдруг остановился, заметив Еву.
— Осторожно, скользко, — сказал он негромко.
— Спасибо, — ответила она, не поднимая глаз.
Он задержался на секунду.
— Вы здесь недавно?
— Третий день.
Мужчина кивнул, будто что-то для себя отметил, и ушёл.
Но его голос остался в голове — спокойный, без насмешки, без жалости.
Через неделю Ева узнала, кто он.
Инженер по технике безопасности — Алексей Морозов.
Говорили, что он овдовел несколько лет назад, живёт один, не пьёт, не грубит, но держится особняком.
Он стал появляться всё чаще.
Иногда просто здоровался, иногда помогал донести ведро.
Иногда — просто молчал рядом.
И это молчание было легче, чем любые слова.
Но однажды, во время обеда, всё снова рухнуло.
Бригадирша громко сказала при всех:
— Эй, Рейхова! Чего разыгрываешь из себя мученицу? Надо было мужа не отпускать!
Смех прошёлся по столовой, как волна.
Ева встала, хотела уйти, но вдруг услышала за спиной мужской голос:
— Может, хватит?
Все обернулись.
У двери стоял Алексей.
Он смотрел на бригадиршу спокойно, но в его голосе звучало что-то стальное.
— Женщина пришла работать. А не слушать помои.
Тишина.
Смех оборвался.
Ева стояла, чувствуя, как у неё дрожат руки.
А потом он просто сказал:
— Идите, я помогу вам с ящиками.
Она пошла за ним.
И впервые за долгое время внутри стало тихо. Не больно. Просто — тихо.
Позже, вечером, они стояли у выхода.
— Спасибо, — сказала она.
— Не за что, — ответил он. — Просто… не люблю, когда на слабых давят.
— Я не слабая, — произнесла она неожиданно для себя.
Он посмотрел на неё и чуть улыбнулся:
— Знаю.
И в этой улыбке было больше тепла, чем во всех её зимах вместе взятых.