Ферма, коровы и разговоры под утро

В деревне Новоселье утро начинается не с будильника, а с мычания. Если коровы замычали — всё, пора вставать. И неважно, воскресенье ли на дворе, праздник ли, метель ли по окнам — у доярок расписание одно и то же. В пять утра — ведро, кружка, да путь на ферму.

Так вот, в тот самый ноябрьский рассвет, когда пар от дыхания стоял столбом, сидели на ферме две доярки — Зинка и Марфа. Обе — бабы крепкие, в ватниках, в платках, руки в трещинах от молока, глаза добрые, но усталые. Вокруг — коровы, пар, парное молоко, запах сена и старого аммиака, и разговоры, которые рождаются только там, где между дойками остаётся минута на слово.

— Ой, Марфуша, — протянула Зинка, потирая спину, — сил нет. Всю ночь не спала. Всё думаю: жизнь-то, оказывается, идёт, а у меня, кроме бурёнок, никого и нет.

— Да ну тебя, — отмахнулась Марфа, подставляя вёдра. — У меня, вот, муж — что ни день, то приключение. То в тракторе заснёт, то в бане забудется. Думаешь, легче?

— Так хоть муж есть, — вздохнула Зинка. — А у меня что? Коровы, да ведро, да вечерний чай.

— Ну, зато коровы не ругаются, — рассмеялась Марфа. — Мычат — и довольны.

Обе засмеялись, звук эхом отозвался в стойлах. Корова Дуняша, лениво поворачивая голову, посмотрела на них как на дурочек. Мол, чего вы, бабы, смеётесь? Делом бы занялись.

После первой дойки они сели на табуретки, налили себе по кружке парного молока. В свете лампы всё выглядело по-домашнему: пар клубится, на стекле иней, где-то воробей скребётся.

— Зинка, — сказала вдруг Марфа, — а помнишь, как мы в клубе на танцы бегали?

— Ой, не напоминай, — вздохнула та. — Я тогда новые сапоги надела, а он, Васька-то, наступил, порвал. И ведь так и не извинился.

— Да Васька тот — шалопай был, — махнула рукой Марфа. — А ты всё вспоминаешь.

— А как не вспоминать? Молодость, всё ж… Тогда и жизнь другая была. Песни, гармошка, огонь в глазах. Сейчас всё — молоко, ферма, и телевизор по вечерам.

Они сидели так, разговаривали, пока солнце не поднялось. Потом пришёл заведующий, Петрович, человек хмурый, но справедливый. Проверил дойку, похвалил — мол, надой хороший. Ушёл. А Зинка глянула ему вслед — и вдруг улыбнулась.

— Марфуш, а ведь Петрович-то ничего мужик. Строгий, но надёжный.

— Ага, надёжный, — фыркнула Марфа. — Сколько лет вдовцом живёт, никого к себе не подпускает.

— Может, потому что никто не подошёл, — тихо сказала Зинка.

Марфа посмотрела на неё прищуром:
— Смотри, Зинка, не влюбись, а то потом будешь молоком плакать.

Обе снова засмеялись, но в голосе Зинки прозвучала какая-то тихая нотка — может, тоска, может, надежда.

Дни шли один за другим. Ферма жила своим ритмом: утром дойка, днём сено, вечером учёт. А по вечерам Зинка всё чаще ловила себя на том, что думает о заведующем. Видела, как он идёт по двору — в старом пальто, с папкой под мышкой, серьёзный, молчаливый. Но в глазах у него — доброта. Такая, которую редко встретишь.

Марфа замечала это, конечно. Подшучивала:
— Ой, смотри, Зинка, не забудь молоко подоить, а то всё про начальника мечтаешь!

Зинка только улыбалась.

Прошла неделя. В субботу, как водится, баня. Вся деревня туда идёт. Кто с вениками, кто с самоваром. И Зинка туда пошла. А там — Петрович. Увидел её, покраснел. Она — тоже. Слово за слово, разговорились.

Оказывается, он вдовцом стал десять лет назад. Жил один, всё хозяйство на нём, да ферма. А тут вдруг разговор — тёплый, простой. Зинка рассказала про своих коров, про детство в деревне, про то, как мечтала когда-то в город уехать, но так и осталась тут.

— А я, — сказал Петрович, — вот всё думаю: жизнь-то идёт, а счастья нет. Всё работаем, работаем. А может, пора бы и просто по-человечески жить.

Эти слова Зинка потом весь вечер вспоминала.

Наутро снова ферма. Марфа, как всегда, первая у коров.
— Ну что, — сказала она с хитрой улыбкой, — слышала я, что вчера ты не одна домой шла.

Зинка вспыхнула.
— Да ничего такого, просто поговорили.

— Поговорили… — протянула Марфа. — Так все с этого и начинается.

С тех пор всё изменилось. Ферма осталась та же — запах сена, ведра, коровы. Но Зинка будто расцвела. Стала петь на дойке, причёску делать, платки выбирать. Даже Петрович стал чаще улыбаться.

А Марфа — радовалась за подругу, хоть и подшучивала:
— Смотри, Зин, не забудь, что коровы ревнивы — увидят, что ты про другого думаешь, молока меньше дадут!

Так шли дни, недели. И вот однажды, на ферме устроили праздник — День животновода. С музыкой, гармошкой, самоваром. Люди смеялись, пели. Петрович подошёл к Зинке, неловко, по-мужски просто сказал:
— Зинка… я подумал… может, хватит тебе одной быть? Переходи ко мне. Дом большой, места хватит.

Она посмотрела на него — и вдруг заплакала. От радости, от удивления, от того, что жизнь, оказывается, не кончилась.

С тех пор на ферме всё пошло как-то по-другому. Зинка стала женой заведующего, Марфа — крестной у их первенца. Коровы мычали так же, но будто тоже веселее.

И когда теперь кто-то спрашивал у Марфы:
— Ну что, скучно вам, дояркам, на ферме?
Она смеялась:
— Скучно? Да вы не знаете, сколько тут жизни! У нас тут всё — и любовь, и радость, и коровы!

Так в деревне Новоселье жизнь шла своим чередом. Люди работали, любили, шутили. И если ранним утром услышишь за коровником смех — знай: это снова Зинка с Марфой. Доят своих бурёнок и обсуждают самое главное — как быть счастливыми, когда вокруг только поле, небо и немного добрых сердец.

После того праздника жизнь в деревне будто повернула на другой лад. Люди привыкли видеть Зинку с ведром, с тряпкой, в резиновых сапогах, — а теперь она выходила на ферму в чистом фартуке, с причёской, с улыбкой. Даже коровы будто чувствовали перемену — стали спокойнее, молока давали больше.

— Любовь, — говорила Марфа, ухмыляясь, — она и на надое отражается.

Зинка смеялась, но где-то внутри соглашалась. Да и как не согласиться? Петрович встречал её по утрам, провожал домой по вечерам. Иногда, если успевал, приносил с поля цветы — просто так, пучок васильков или ромашек, неловко перевязанных шпагатом.

— Это тебе, Зин.

— Спасибо, Петрович, — тихо отвечала она, опуская глаза.

Вот так, без громких слов, без свиданий и кино, родилось то, что в городе зовут любовью, а в деревне — «нашёл он себе бабу по душе».

Свадьбу сыграли скромную, но весёлую. На ферме поставили столы, накрыли самодельными скатертями, принесли соленья, пироги, самогон — кто чем мог. Гармошка играла до самой ночи. Марфа, конечно, была свидетелем.

— Я ж тебе говорила, — подмигивала она, — что конь счастья мимо не пройдёт!

Зинка покраснела, но смех Марфы был добрым, по-сестрински тёплым.

Петрович не любил громких тостов. Поднял кружку молока (самогон он не пил) и сказал просто:
— Жизнь короткая. Главное — не бояться быть человеком.

После этих слов вся ферма зааплодировала. Даже старый ветеринар, Гаврилыч, расчувствовался.

Зинка переехала в дом к Петровичу. Дом старый, добротный, с резными наличниками, пахнущий деревом и яблоками. Вечерами они сидели на крыльце, слушали, как внизу звенит кузнечик, как где-то гавкает собака. Иногда он читал газету, а она вязала. Тихое счастье, без суеты.

Марфа приходила часто — то за советом, то просто поболтать.
— Ну что, Зин, каково замужем-то после тридцати пяти? — спрашивала она с усмешкой.

— А ничего, — отвечала та. — Не поздно ведь, если сердце живое.

— Это верно, — кивала Марфа. — Только мне теперь, пожалуй, тоже пора искать кого-нибудь. А то бурёнки, конечно, хорошие, но ночью с ними не поговоришь.

Ферма тем временем жила своей жизнью. Зимой — снег по колено, к весне — грязь по сапоги. Но женщины не жаловались. У них была сила, терпение и умение смеяться даже тогда, когда пальцы трескались от холода.

— Мы, — говорила Зинка, — будто те коровы: нас как ни дуй ветром, всё стоим.

Марфа хмыкала:
— Только коровы — с рогами, а нам, бабам, что-то рога не дают. Может, потому и терпим.

Смех снова разносился по стойлам.

В один из весенних дней случилось событие — привезли новых телят. Маленькие, смешные, с глазами, как пуговицы. Зинка ходила между ними, гладила по шершавым лбам, будто детей своих встречала.

— Глянь, — сказала она Марфе, — чудо ведь какое!

— Ага, чудо, — ответила та. — А через месяц от этих чудес спины не разогнёшь.

Но всё равно любовались. Потому что где-то в глубине души каждая понимала: эти телята — символ начала, новой жизни, надежды.

Весна в Новоселье — особенная. Поля зеленеют, воздух звенит от птиц. Мужики в полях, женщины на ферме. После зимы все оживают.

Петрович с утра до ночи на работе, но теперь, когда возвращался домой, его ждал ужин — борщ, квашеная капуста, парное молоко.

— Зинка, — говорил он, глядя на жену, — ты мой оберег.

— Да ладно, — смущалась она. — Просто люблю тебя.

Эти слова она произносила тихо, но в них было всё — и благодарность, и нежность, и вера.

Летом устроили праздник урожая. Приехала комиссия из района. Проверяли надои, смотрели на ферму. И тут Марфа, не будь дурой, устроила целое представление:
— А у нас, товарищи, не просто ферма! У нас ферма счастья!

Все засмеялись, но председатель, серьёзный человек, записал что-то в блокнот. Потом сказал:
— Молодцы, женщины. Таких бы в каждом районе.

После праздника Зинка получила грамоту. Держала её в руках, как будто орден. А вечером поставила в рамку, на стену — рядом с фотографией мужа.

Осень принесла дожди и тоску. Дни стали короткие, утро — серое, коровы грустные. Но в доме Петровича всегда горел свет. Иногда заходила Марфа — с пирогом или просто так. Они сидели втроём, пили чай, обсуждали новости.

— А говорят, в городе машины сами ездят, — рассказывала Марфа.

— Ага, — усмехался Петрович. — А у нас трактор до сих пор с толкача заводится.

— Зато люди у нас живые, — добавляла Зинка. — Не железные.

Прошло несколько лет. У Зинки и Петровича родился сын — Сашка. Розовощекий, весёлый, как солнце. Сразу стал любимцем всей деревни. Коровы его обожали, собаки сопровождали до школы.

— Это наш фермер растёт, — гордилась Зинка.

— Да ну, — хохотала Марфа. — Ещё узнаем, может, артистом станет.

Сашка действительно любил сцену: читал стихи, пел, устраивал домашние концерты. И даже придумал стишок:

«Мама — доярка, папа — начальник,
вместе трудятся, как в спектакле!»

Все смеялись. Но смех был светлый, от души.

Шло время. Марфа, наконец, встретила своего жениха — водителя из соседнего села. Весёлого, широкоплечего мужика по имени Коля. Свадьбу сыграли, конечно, шумно — без гармошки и плясок в Новоселье не бывает.

— Ну что, — сказала Зинка на свадьбе, — теперь и ты не одна.

— Ага, — подмигнула Марфа, — теперь будем дойку на двоих делить.

Смех, танцы, песни. Деревня жила — просто, честно, по-своему.

И вот уже много лет прошло. Корова Дуняша давно на пенсии, Зинка с Марфой теперь наставницы для молодых доярок. Вечерами они сидят у окна, пьют чай и вспоминают:

— Помнишь, как всё начиналось? — спрашивает Марфа.

— Как не помнить, — улыбается Зинка. — С фермы, да с разговоров о жизни.

— А ведь, смотри, всё сбылось, — говорит Марфа. — И дом, и семья, и счастье.

— Да, — тихо отвечает Зинка. — Главное — не переставать мечтать, даже когда руки в трещинах и молоко через край льётся.

Обе смеются.

И если кто-то в деревне Новоселье спросит, что главное в жизни, эти две женщины ответят просто:
— Любовь, труд и немного смеха. Всё остальное — приложится.

А на ферме по-прежнему доят коров, поют песни и верят, что счастье может прийти в любой день — даже между ведром и кружкой парного молока.

Годы шли, как вода по речке. Не заметили, как Сашка вырос, школу закончил. Все в деревне к нему привыкли — весёлый, трудолюбивый, парень с руками, что золотые. Любил всё чинить: трактор, насос, радио — всё разбирал, собирал.

— Наш механик, — гордилась Зинка. — Ум у него от Петровича, руки — от деда.

Петрович молча улыбался, но внутри распирало от гордости. Всё чаще ловил себя на мысли: вот, ради таких детей и стоит жить.

После школы Сашка уехал в техникум, в районный центр. Деревня будто опустела. Зинка скучала. Каждое утро по привычке ставила на стол три чашки — себе, мужу и сыну. Потом вздыхала и убирала лишнюю.

— Эх, Марфа, — говорила она подруге, — пусто без него. Всё кажется, что сейчас войдёт, сапоги оставит у двери, крикнет: «Мам, есть чего поесть?»

— Потерпи, — успокаивала Марфа. — Молодым жить надо. Может, и город освоит, а потом нас всех к себе позовёт.

Но Зинка знала — её сын не городской. Он деревенский, до костей. Просто судьба повела его чуть дальше, чтобы потом вернулся.

Прошло два года. Весна в тот год выдалась ранняя — солнце тёплое, ручьи звенят. И вот однажды на дороге к ферме появился автобус. Из него вышел парень в куртке, с рюкзаком. Зинка сначала не поверила — сердце ёкнуло, дыхание сбилось.

— Сашка!.. — крикнула она.

Он улыбнулся, поднял руки, обнял её.
— Мам, я вернулся.

Потом подошёл к отцу, крепко пожал руку.
— Домой. Хочу ферму подновить. Всё можно сделать по-новому — и доильные аппараты, и электрику, и систему вентиляции. Я учился, знаю теперь.

Петрович молча кивнул. В его глазах — гордость и уважение.

С тех пор ферма зажила другой жизнью. Сашка начал с простого — заменил старые насосы, провёл свет, поставил новые кормушки. Всё сделал аккуратно, как в городе.

— Гляди, Марфа, — удивлялась Зинка, — у нас теперь ферма как космический корабль.

— Ага, — смеялась та. — Только бурёнки те же, старые. Летят по орбите навоза.

Смех был добрым, деревенским. Но за этим смехом стояла радость: жизнь идёт вперёд, и молодые не бросили село.

Сашка собрал вокруг себя ребят — молодых, энергичных. Кто-то из них вернулся после армии, кто-то после техникума. Вместе они решили модернизировать хозяйство. Установили новые поилки, утеплили стойла, сделали тёплый пол для телят.

Даже районная газета приехала:

«Ферма будущего своими руками. Вдохновитель — молодой фермер Александр Петров».

Когда Зинка прочла статью, слёзы сами выступили. Она сидела на крыльце, держала газету дрожащими руками и шептала:
— Господи, спасибо тебе. Не зря всё было.

Петрович, хоть и старел, но работал рядом. Не мог сидеть без дела. Иногда приходил на ферму, стоял, смотрел, как всё работает. Гордился, хоть виду не подавал.

— Молодец парень, — говорил он Марфе. — Не в отца, а лучше.

— Да ладно тебе, — смеялась та. — Это ж твоя кровь. Просто времена другие.

Но жизнь, как известно, не без испытаний. Однажды летом пошёл сильный ливень, река вышла из берегов. Ферму затопило. Люди растерялись — вода шла быстро.

И тогда Сашка собрал всех, стал командовать:
— Быстро, бурёнок наверх, к амбару! Марфа, ты за молоком, мама — на телефоне, вызывай помощь!

Работали до темноты. Успели спасти почти всё. Утром солнце вышло, и над фермой стоял пар, как над полем после дождя. Все были мокрые, усталые, но живые.

— Молодец, сын, — сказал Петрович, обняв Сашку. — Ты настоящий хозяин.

После того случая о ферме заговорили во всём районе. Молодого фермера пригласили на совещание в область. Он поехал, в чистой рубашке, с докладом и фотографиями. Говорил просто, по-деревенски, но от сердца:
— Главное — не забывать, откуда ты. Без земли — мы никто.

Зал аплодировал. А Зинка дома слушала по радио и плакала от гордости.

Шли годы. Петрович всё чаще болел, но не сдавался. Вечером сидел у окна, глядел на закат, слушал, как на ферме мычат коровы.
— Слышишь, Зин? — говорил он. — Как песня. Моя жизнь — в этом звуке.

— Наша, — поправляла она.

Когда его не стало, вся деревня пришла проводить. Даже коровы стояли тихо, будто понимали. Сашка держал мать за руку. После похорон сказал:
— Мам, я всё сохраню. Всё, что он сделал. И приумножу.

Она только кивнула.

Прошло ещё несколько лет. Ферма теперь называлась «Щедрая долина». На воротах — вывеска, сделанная самим Сашкой. Он женился, у него родилась дочка. Назвали Зинаидой — в честь бабушки.

Зинка стала бабушкой, Марфа — крестной. Обе по-прежнему ходили на ферму, хоть и не работали уже. Просто приходили — посмотреть, вспомнить, вдохнуть тот самый запах сена и парного молока.

— Видишь, — говорила Марфа, — жизнь как круг: начинали мы тут, и тут же всё продолжается.

— Да, — улыбалась Зинка. — Только теперь всё по-другому — светлее, чище, с надеждой.

Однажды зимой, когда метель завывала за окном, Сашка посадил дочку на колени и сказал:
— А знаешь, Зинка, где я вырос? На ферме. Там мама твоя и бабушка трудились. А без них не было бы ничего.

Маленькая Зинаида широко раскрыла глаза:
— А я тоже буду дояркой!

Зинка, стоявшая в дверях, рассмеялась сквозь слёзы.
— Вот и слава Богу, внученька. Только пусть у тебя будет легче, чем у нас.

Весной на ферме снова праздник — пятьдесят лет со дня основания. Съехались люди, бывшие работники, журналисты. В центре двора — сцена, на ней Зинка с букетом. Говорит речь:
— Мы ведь не просто молоко доили. Мы жизнь строили. Сколько тут любви, слёз, радости! Пусть ферма живёт, пока есть добрые руки и живые сердца.

Люди аплодировали стоя. А потом начались песни, танцы, гармошка, смех. Всё как тогда, много лет назад.

Когда вечер опустился, Марфа и Зинка сели на лавку у ворот.
— Ну что, подруга, — сказала Марфа, — вот и дожили.

— Ага, — ответила Зинка. — Только не стареем, а мудреем.

— Верно. Главное — смеяться. Пока смеёшься, живёшь.

Обе засмеялись. Над ними — звёзды, над полем — туман, а издалека доносится привычное мычание.

Жизнь продолжается.