Галя лежала в огороде уже добрых сорок минут.

Не потому, что ей было особенно лень вставать. И не потому, что работы не было — работы в деревне всегда хватало: то прополоть, то полить, то жуков собрать, то соседскую курицу прогнать, которая снова перепутала границы суверенного государства и нагло шастала по чужой картошке.

Просто был редкий день.

Тёплый.
Тихий.
Такой, когда солнце не жарит, а будто гладит.
Когда воздух пахнет укропом, нагретой землёй и чем-то сладким, как детство.

Галя разложила старое покрывало прямо между грядками, аккуратно, чтобы не помять молодые ростки моркови, подложила под голову соломенную шляпу и вытянулась во весь рост.

— Эх… хорошо… — протянула она в небо.

Ноги она действительно раздвинула пошире — не по какой-то особой причине, а просто так удобнее лежалось, когда поясница уставшая после утреннего полива. Да и купальника у неё отродясь не было: кто ж в деревне загорает «по-настоящему»?

Солнце медленно ползло по небу, кузнечики стрекотали, где-то вдалеке лаяла собака, а у Гали в голове крутились мысли — ленивые, тёплые, как коты на печке.

Про то, что картошка в этом году вроде дружно взошла.
Про то, что надо бы крышу на сарае подлатать.
Про то, что жизнь вообще странная штука: вроде всё одно и то же, а каждый день немного другой.

И вот именно в этот философский момент из-за забора раздался голос:

— Га-а-а-ля!!!

Она даже не вздрогнула. Узнала сразу.

Сосед Пётр Иванович.
Шестидесяти двух лет от роду.
Вечно в майке с вытянутым воротом.
С вечным выражением лица человека, который «всё знает лучше, но его никто не слушает».

— Ну чего тебе, Петь? — лениво отозвалась Галя, не открывая глаз.

— Ты это… — замялся он. — Ты чего там… э-э-э… разлеглась, как на курорте?

— А тебе завидно? — хмыкнула она.

— Да нет… я так… — кашлянул он. — Слушай, у тебя ж огород большой. Копать, небось, тяжело одной?

Галя приоткрыла один глаз.

— Ну тяжело. А что?

Пётр Иванович почесал затылок, перемялся с ноги на ногу, потом вдруг выдал:

— А давай так… Я тебе огород вскопаю. Весь. От забора до забора. Чисто, аккуратно, как в санатории… А ты… ну… э-э-э…

— Ну?

— Ну если ты… это… трусы снимешь.

Наступила тишина.

Та самая, деревенская.
Когда слышно, как муха пролетела, как корова вздохнула и как у соседа внутри щёлкнула последняя шестерёнка.

Галя села.

Медленно.
Очень медленно.

Посмотрела на забор. Потом на небо. Потом снова на забор.

— Пётр Иванович… — сказала она спокойно. — Ты сейчас серьёзно?

— Ну а что такого? — буркнул он. — Я ж не трогаю. Я ж так… издалека. Для… так сказать… вдохновения.

Галя вдруг расхохоталась.

Смеялась долго, от души, до слёз, до икоты. Так, что даже воробьи с яблони вспорхнули.

— Ты, Петь, конечно, кадр… — выдохнула она наконец. — Всю жизнь знала, что ты чудак, но чтоб настолько…

— Так ты согласна или нет? — упрямо спросил он.

Галя прищурилась.

Огород у неё и правда был большой.
Сил после зимы — не так чтобы много.
А Пётр Иванович копал как трактор, если уж брался.

Она подумала.
Пять секунд.
Потом ещё пять.

— Ладно, — сказала она. — Договор.

— Правда?! — обрадовался он.

— Правда. Только условия.

— Какие?

— Ты копаешь молча. Не подходишь близко. Не болтаешь глупостей. И потом никому ни слова.

Пётр Иванович перекрестился.

— Клянусь огородом и лопатой!

Галя махнула рукой.

— Ладно, иди за инструментом.

Через пять минут он уже усердно копал.

С усердием, достойным социалистического соревнования.

Земля летела в стороны, пот катился градом, а лицо у него было такое сосредоточенное, будто он не грядки рыхлил, а судьбу человечества решал.

Галя же… продолжила загорать.

Спокойно.
Без суеты.
С философским выражением лица.

Она смотрела в небо и думала:

«Вот ведь жизнь… Кто-то платит деньгами, кто-то — шоколадками, а кто-то — вот так… участием в сельском театре абсурда».

Прошёл час.

Потом второй.

Пётр Иванович выдохся, сел на край грядки и сказал:

— Всё. Готово.

Галя встала, отряхнулась, посмотрела на идеально вскопанную землю.

— Красота, — признала она. — Спасибо.

— Ну… это… — смутился он. — Не за что.

С тех пор в деревне появилась легенда.

Будто бы у Гали огород растёт лучше всех.
Будто бы картошка у неё крупнее.
Будто бы морковь сладкая, как мёд.

А Пётр Иванович с тех пор стал самым трудолюбивым огородником на улице.

И каждый раз, проходя мимо Галиного забора, краснел, как помидор, и ускорял шаг.

А Галя?

А Галя просто улыбалась.

Потому что иногда жизнь подкидывает такие сделки, что и рассказать смешно, и вспоминать приятно, и огород — как картинка.

Прошла неделя.

Огород у Гали стоял ровный, аккуратный, будто по линейке расчерченный. Земля — мягкая, тёмная, благодарная. Даже сорняки, казалось, росли с уважением и без лишнего нахальства.

Галя ходила между грядками, как хозяйка маленького королевства, с кружкой компота в руке и в шлёпанцах на босу ногу.

— Эх, Пётр Иванович… — вздыхала она иногда. — Вот ведь неожиданный ты человек…

А Пётр Иванович тем временем изменился.

Раньше он выходил во двор вяло: почесался, зевнул, покурил, поругался на правительство и ушёл обратно к телевизору.

А теперь:

Встаёт ни свет ни заря.
Подметает двор.
Поливает свои грядки так, будто они — младенцы в роддоме.
Лопату моет после каждого использования.

Соседи заметили.

Первой — баба Зина с третьего дома.

— Петя, ты чего это, в монахи записался? — прищурилась она. — Раньше бурьян по пояс был, а теперь как в журнале «Приусадебное хозяйство».

Пётр Иванович кашлянул.

— Да… вдохновение нашёл.

— Где ж это? В бутылке?

— Нет… в огороде.

Баба Зина подозрительно посмотрела в сторону Галиного участка.

— А-а-а… понятно…

И пошла дальше, неся с собой самое страшное оружие деревни — догадки.

К вечеру вся улица уже шепталась:

— Слышала?
— Что?
— У Гали с Петром что-то…
— Да ты что!
— Да точно тебе говорю! Он ради неё землю целует!

Галя узнала об этом от почтальонши Люды, которая приносила пенсию и новости в одном флаконе.

— Галь, ты там осторожней, — сказала она, понижая голос. — А то уже говорят, что у вас любовь на старости лет.

Галя поперхнулась компотом.

— Какая любовь?! Ты с ума сошла?

— Ну а что? Он тебе огород копает, ты цветёшь, как пион…

— Люда, если б ты знала всю правду, ты бы три дня смеялась и ещё неделю икала.

— А расскажи!

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что Пётр Иванович тогда вообще в землянку уйдёт жить от стыда.

Люда ушла разочарованная, но подозрения остались.

А Пётр Иванович тем временем начал… дарить подарки.

Сначала — мешок картошки.

— Урожай прошлогодний, — пробормотал он. — Хорошая, не гнилая.

Потом — ведро яблок.

— Сами нападали, — соврал он, потому что яблоки были явно с верхних веток.

Потом — старый, но рабочий радиоприёмник.

— Чтоб не скучно загорать… то есть… работать.

Галя принимала всё это с каменным лицом, но внутри у неё всё время хохотал маленький чертёнок.

«Вот что значит правильно заключить договор», — думала она.

Однажды вечером Пётр Иванович решился зайти сам.

Стоял у калитки, мял кепку.

— Галь…

— Ну?

— Я это… спросить хотел…

Галя насторожилась.

— Только давай без глупостей.

— Да нет! — испугался он. — Я серьёзно!

Помолчал.

— Может… тебе ещё где вскопать надо?

Галя прищурилась.

— В смысле?

— Ну… вдруг… клубнику… или там… под чеснок…

Она не выдержала и рассмеялась.

— Пётр Иванович, ты что, зависимость выработал?

— Не знаю… — честно сказал он. — Но копать у тебя как-то… душевно.

— Вот это формулировка.

— Я ж не из-за… ну… того… — покраснел он. — Просто… привычка.

Галя подумала.

— Ладно. Под клубнику можно.

— Правда?!

— Правда. Только без новых условий.

— Конечно! Конечно!

Он ушёл счастливый, как школьник после пятёрки.

А Галя смотрела ему вслед и думала:

«Странный он, конечно… Но не злой. Просто одинокий».

И тут её впервые кольнула мысль:

А ведь Пётр Иванович уже лет десять живёт один.
Жена умерла.
Дети разъехались.
Дом пустой.

И вдруг в его жизни появился… огород.

Прошло ещё две недели.

Пётр Иванович вскопал половину участка, помог починить забор, подлатал крыльцо и даже поймал Галину сбежавшую курицу, которая по ошибке решила стать свободной птицей.

Слухи в деревне переросли в уверенность:

— Да у них свадьба будет!

— Осенью!

— Нет, весной!

— Да я видела, он ей огурцы носит!

Галя устала оправдываться.

Однажды она подошла к забору и сказала:

— Пётр Иванович.

— А?

— Люди болтают.

Он побледнел.

— Что… что болтают?

— Что мы с тобой… пара.

Он сел прямо на землю.

— Да ты что…

— Вот и я говорю — «да ты что».

Они помолчали.

Потом он тихо сказал:

— А если бы… ну… теоретически…

Галя посмотрела на него внимательно.

— Пётр Иванович, давай договоримся.

— Давай…

— Мы с тобой хорошие соседи.

— Да.

— Ты хороший человек.

— Спасибо…

— Но давай без романтики. А то у меня огород, а не сериал.

Он кивнул.

— Понял.

— Вот и славно.

Но с того дня он стал копать ещё усерднее.

Как будто доказывал не ей — себе, что может быть полезным хотя бы земле.

А Галя иногда ловила себя на мысли, что улыбается, когда слышит звук его лопаты за забором.

Не потому что влюбилась.

А потому что в мире стало на одного не совсем одинокого человека меньше.