— Рад? — Артём язвительно рассмеялся…

— Рад? — Артём язвительно рассмеялся. — Я в восторге! Особенно от того, что все наши планы идут к чёрту!

Марина нахмурилась. Она редко видела брата в таком состоянии — глаза злые, голос ледяной.

— Ты с ума сошёл, что ли? — тихо сказала она. — Это же ребёнок, Артём. Твой ребёнок.

— Не начинай, — отмахнулся он. — У меня сейчас важный этап. Если я сорвусь — всё насмарку.

— И ради этого ты готов заставить её сделать аборт? — в голосе Марины прозвучало недоверие. — Это уже не карьеризм, это… это жестокость.

Вероника стояла рядом, словно в оцепенении. Слёзы катились по щекам, но она даже не пыталась их вытереть.

— Спасибо, Марина… — прошептала она. — Хоть кто-то понимает…

— Ника, — Марина подошла и взяла её за руку, — не плачь. Всё решаемо. Артём просто… перегорел.

— Перегорел? — Вероника подняла на неё глаза. — Он хочет убить нашего ребёнка!

— Никто никого не убивает! — вспыхнул Артём. — Не преувеличивай!

— Замолчи, — резко сказала Марина. — Лучше бы ты сейчас помолчал, пока не наговорил ещё чего-нибудь.

Он хотел что-то ответить, но осёкся под её взглядом. Марина всегда умела его поставить на место — ещё с детства.

— Послушай, брат, — она говорила спокойно, но твёрдо. — Если ты сейчас заставишь Нику сделать это, — ты её потеряешь. И, поверь, не только её.

— Не вмешивайся, — процедил он сквозь зубы. — Это наши дела.

— Ошибаешься. Это уже не только ваши дела, — ответила она. — Это вопрос совести.

Вероника не выдержала.

— Я не собираюсь ничего делать, Артём, — сказала она глухо. — Я оставлю ребёнка.

— Тогда уходи, — его голос стал холодным, как сталь. — Сегодня же.

Марина резко повернулась к нему:

— Артём!

— Нет, пусть так, — Вероника вытерла слёзы. — Я поняла.

Она поднялась, пошла к спальне. Через несколько минут вернулась с небольшой дорожной сумкой.

— Не беспокойся, я не возьму ничего твоего. Только своё.

Артём стоял у окна, спиной к ней. Не обернулся даже, когда хлопнула дверь.

Марина подошла к нему и тихо сказала:

— Знаешь, брат… ты только что разрушил всё, что у тебя было.

Ночь. Вероника сидела в старом доме матери. Лидия Фёдоровна уже спала, а она всё смотрела на телефон, надеясь на звонок. Но экран оставался чёрным.

Рука машинально легла на живот.

— Мы справимся, малыш, — прошептала она. — Обещаю.

На улице шёл снег. Белые хлопья медленно ложились на стекло, будто сама зима пыталась укрыть её от боли.

Прошла неделя.

Вероника постепенно приходила в себя. Первые дни она почти не вставала с кровати — просто лежала, уткнувшись в подушку, и слушала, как мама хлопочет на кухне. Иногда Лидия Фёдоровна заходила, тихо садилась рядом, гладила дочь по волосам и ничего не говорила.

Молчание было легче слов.

— Тебе нужно кушать, Никочка, — напоминала она. — Теперь ты не одна.

Эти слова помогали больше, чем любые утешения. Теперь ты не одна.

Однажды утром Вероника проснулась раньше обычного. В окно пробивался мягкий свет, и вдруг ей захотелось жить. Настояще — не просто существовать, а дышать, чувствовать, двигаться.

Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Лицо бледное, глаза покрасневшие, но в них — что-то новое. Тихое, упрямое решимостью.

Она достала из шкафа старую коробку с кистями и красками. Когда-то рисование было её мечтой, но после свадьбы Артём сказал, что «это детские забавы, не приносящие пользы».

Теперь она достала чистый холст и начала рисовать. Сначала линии дрожали, потом становились увереннее. На белом фоне постепенно проявлялось солнце — большое, золотое, словно обещание.

— Какая красота, — мама остановилась в дверях, глядя на картину. — Сразу видно — ожила моя девочка.

Вероника улыбнулась.

— Просто… захотелось вспомнить, кто я.

Артём за это время не звонил. Ни разу.

Марина пыталась с ним говорить, но он лишь отвечал:

— Она сделала свой выбор.

И только по ночам он долго сидел в темноте, глядя на фотографию, где Вероника смеётся, обнимая его за шею.

Висел телефон. Но он не набрал.

Гордость оказалась выше любви.

На третьей неделе Вероника пошла на первое УЗИ.

— Поздравляю, — улыбнулась врач. — Сердце бьётся, всё хорошо. Хотите послушать?

Она кивнула.

И вдруг комната наполнилась тихим, стремительным биением — словно маленькое барабанное сердце отбивало свой ритм жизни. Вероника зажмурилась, и по щекам снова потекли слёзы.

Но теперь это были не слёзы боли. Это были слёзы силы.

— Здравствуй, мой малыш, — прошептала она. — Мы с тобой. Всегда.

Артём узнал о беременности официально через месяц — от Марины.

— Ты идиот, — сказала она ему без обиняков. — Вероника ждёт девочку. И она счастлива. Без тебя.

Он не ответил. Просто сел в кресло и долго смотрел в одну точку.

Ему казалось, что жизнь идёт мимо — без него. Что где-то там, в другой квартире, звучит смех, шуршит кисть по холсту, и кто-то маленький вот-вот впервые пошевелится под сердцем женщины, которую он потерял сам.

Вероника стояла у окна и держала в руках маленькое платьице, которое сама сшила.

На подоконнике стояли краски, холсты, и в воздухе пахло надеждой.

Она знала: впереди будет трудно. Но теперь она не боялась.

Потому что впервые за долгое время у неё была причина жить — настоящая.

Прошло почти полгода.

Весна в этом году пришла рано — тёплая, пахнущая яблоневым цветом и мокрой землёй.

Вероника уже не боялась смотреть в зеркало. Её живот округлился, походка стала плавной, движения — осторожными, как у человека, который носит в себе целый мир.

Каждое утро она выходила гулять в парк недалеко от дома. Люди улыбались ей, уступали место на скамейках, а она улыбалась в ответ — тихо, благодарно.

Иногда в парке она рисовала: детей, которые бегают по дорожкам, стариков, кормящих голубей, солнечный свет на ветвях.

Мама говорила:

— Никочка, ты прямо засветилась вся. Будто сама жизнь изнутри тебя освещает.

Вероника только гладила живот и шептала:

— Это не я. Это она. Моя девочка.

Артём тем временем тонул в работе. Казалось, он получил всё, о чём мечтал — повышение, кабинет с панорамными окнами, уважение коллег.

Но почему-то, приходя домой, он чувствовал только пустоту.

Квартира, где раньше пахло духами Вероники и свежеиспечёнными булочками, теперь была тиха и холодна.

Он пытался убедить себя, что всё сделал правильно. Что время ещё будет. Что потом, когда добьётся ещё большего, можно будет завести детей.

Но каждый вечер, когда он возвращался, тишина в квартире становилась почти ощутимой.

Иногда ему казалось, что он слышит тихий смех из кухни — но, проходя туда, находил лишь пустую чашку и отражение в окне.

Однажды вечером Марина позвонила.

— Ты должен это увидеть, — сказала она.

Он не хотел. Но всё же поехал.

В галерее, где проходила выставка молодых художников, толпились люди.

На белых стенах висели картины — мягкие, светлые, будто сотканные из воздуха и солнца.

И среди них — одна, перед которой все останавливались.

На холсте была изображена женщина с округлым животом, стоящая у окна. Свет падал на неё, как благословение.

Название картины было простое: «Сердце внутри меня».

Под подписью значилось: Вероника Журавлёва.

Артём застыл. В груди что-то болезненно сжалось.

— Она выставляется? — выдавил он.

— Да, — кивнула Марина. — Её пригласили сразу после местной выставки. Теперь её работы хотят купить.

Он подошёл ближе, почти касаясь холста.

И вдруг заметил — на подоконнике, в углу картины, стояла чашка. Та самая, с надписью «Лучшему мужу».

— Она… помнит, — прошептал он.

— Может, и помнит, — сказала Марина. — Но не ждёт.

Через неделю он решился. Стоял у двери старого дома, где теперь жила Вероника. Долго не мог нажать кнопку звонка.

Наконец, нажав, услышал шаги.

Дверь открыла она.

Свет в коридоре был мягкий, тёплый. На ней — простое платье, волосы собраны, лицо спокойное.

Она не удивилась. Просто посмотрела.

— Здравствуй, — сказал он тихо.

— Здравствуй, Артём.

Пауза.

— Я… хотел увидеть тебя. И… её.

Вероника молча отступила в сторону.

— Проходи.

На диване лежала крошечная розовая кофточка и детское одеяльце.

А в колыбели — она. Маленькая, розовощекая, спящая, с кулачками у лица.

Артём подошёл ближе. Сердце билось в висках.

— Она… красивая, — выдохнул он.

— Похожа на тебя, — спокойно ответила Вероника.

Он сел на край дивана. Несколько минут молчал.

— Прости. — Голос его дрогнул. — Я был дурак. Я испугался. Я не понимал…

Вероника смотрела на него долго.

— Понимание приходит слишком поздно, Артём.

— Я знаю. Но можно я… хотя бы иногда буду видеть её?

Она вздохнула.

— Если придёшь не ради себя, а ради неё — приходи.

Он кивнул.

Потом поднялся, посмотрел ещё раз на дочь — и впервые за долгое время почувствовал, как по лицу текут слёзы. Настоящие.

Позже, когда он ушёл, Вероника подошла к колыбели и тихо сказала:

— Видишь, малышка? Это твой папа. Он всё-таки пришёл.

Девочка улыбнулась во сне, и Вероника поняла: жизнь, как и весна, умеет возвращаться. Даже после самой долгой зимы.