В нашем доме люди годами живут …

Введение

В нашем доме люди годами живут бок о бок, но остаются друг для друга тенями. Мы слышим шаги за стеной, кашель в подъезде, скрип лифта по ночам — и всё равно не знаем почти ничего о тех, кто делит с нами один и тот же воздух. Иногда чья-то жизнь проходит рядом совершенно бесшумно. А потом однажды она обрывается — и тишина вдруг начинает кричать.

Она жила на восьмом этаже. Пятьдесят лет — целая эпоха, прожитая над нашими головами, в квартире с окнами во двор, где даже солнце казалось приглушённым. Я видел её десятки раз: в лифте, у почтовых ящиков, зимой у подъезда, когда она осторожно ступала по льду, держась за перила. У неё было лицо человека, который давно перестал чего-то ждать. Не злое, не доброе — просто уставшее. Она никогда не улыбалась. Ни разу.

Мы не здоровались. Не ссорились. Не разговаривали. Мы просто существовали на разных этажах одного и того же дома.

В прошлом месяце она умерла.

И именно тогда началась история, которая до сих пор не даёт мне спать спокойно.

Развитие

В тот вечер я вернулся с работы позже обычного. Подъезд встретил меня странной тишиной — слишком густой даже для буднего дня. Лампочка на втором этаже мигала, как больной глаз. Когда я подошёл к своей двери, за спиной раздался голос:

— Вы живёте здесь?

Я обернулся. Двое полицейских. Лица усталые, вежливые, но какие-то настороженные.

— Да.

— Нам нужно, чтобы вы прошли с нами. Это касается вашей соседки с восьмого этажа.

Слово «соседки» прозвучало неожиданно тяжело.

Я не сразу понял, о ком речь.

— Женщина, которая жила одна. Она скончалась. Родственников не нашли. Но… нам нужно кое-что показать вам.

Лифт поднимался медленно, как будто знал, что везёт меня туда, куда я не хочу. Сердце билось неприятно громко. В голове крутилась одна мысль: почему я?

Дверь её квартиры была открыта. Внутри пахло пылью, лекарствами и чем-то ещё — запахом старой, долго не проветриваемой жизни.

Я вошёл — и по коже сразу побежали мурашки.

Квартира выглядела так, будто время внутри остановилось много лет назад. Потёртый диван, аккуратно сложенный плед, часы на стене, которые давно не шли. Всё было чисто, но мёртво. Не было ни телевизора, ни компьютера, ни следов современной жизни. Только вещи. Старые, аккуратно сохранённые вещи.

— Пройдите сюда, — сказал один из полицейских.

Мы зашли в маленькую комнату, похожую на бывшую детскую. И вот там я это увидел.

На стенах — фотографии.

Сотни.

Мои фотографии.

Я стоял посреди комнаты и смотрел на собственную жизнь, развешанную по чужим стенам.

Вот я в школьной форме — лет десять назад. Вот я выношу мусор. Вот я смеюсь с друзьями у подъезда. Вот я стою под дождём без зонта. Вот я с синяком под глазом после драки в институте. Вот я, обнимающий девушку, с которой давно расстался.

Некоторые снимки были сделаны издалека, через окно. Некоторые — явно с лестничной клетки. Были даже распечатки моих старых фотографий из социальных сетей.

У меня перехватило дыхание.

— Мы нашли это сегодня, — тихо сказал полицейский. — И не только это.

Он указал на стол.

Там лежали тетради. Десятки тетрадей.

Я открыл одну наугад.

Внутри был почерк — аккуратный, мелкий, женский.

«Сегодня он вышел из дома в 8:42. Без шапки. Холодно. Он часто забывает о себе.»

Следующая страница:

«Он вернулся поздно. Шёл медленно. Наверное, устал. Хотелось бы приготовить ему суп.»

Ещё:

«Сегодня он плакал. Я видела, как он сидел на лавочке и закрывал лицо руками. У меня болело сердце.»

Я чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Она наблюдала за мной годами.

Но не было ни одной записи, где звучало бы что-то злое. Ни злости, ни зависти, ни одержимости в пугающем смысле. Только… забота. Тихая, невозможная, безответная забота.

Я сел на край детской кровати, покрытой выцветшим покрывалом.

— Кто она была?.. — вырвалось у меня.

Полицейский вздохнул.

— По документам — библиотекарь. Пенсионерка. Никогда не была замужем. Родителей похоронила давно. Детей не было.

Он помолчал.

— В шкафу мы нашли коробку. Там старые письма. Все — не отправленные.

Мне дали один конверт. Без адреса.

Внутри лист бумаги.

«Я не знаю, как с тобой заговорить. Ты всегда смотришь мимо, будто боишься людей. Я тоже боюсь. Поэтому мы так и живём — рядом и бесконечно далеко. Прости, что наблюдаю. Это единственное, что у меня есть.»

Руки дрожали.

Вдруг я заметил на стене одну фотографию, старую, выцветшую. На ней был маленький мальчик лет пяти. И женщина рядом — молодая версия моей соседки. Она улыбалась. Широко, по-настоящему.

— Это её сын? — спросил я.

Полицейский покачал головой.

— Племянник. Погиб много лет назад. После этого она почти перестала выходить из дома.

Я снова оглядел комнату. Теперь всё выглядело иначе.

Это была не комната преследователя.

Это была комната человека, который потерял всё и тихо привязался к чужой жизни, потому что своей больше не чувствовал.

Я подошёл к окну.

Из него был виден мой балкон.

Она видела, когда я пил кофе по утрам. Когда курил, думая, что никто не смотрит. Когда разговаривал по телефону и смеялся. Когда стоял ночью в темноте, не включая свет.

Я вдруг понял: в самые одинокие моменты моей жизни я всё равно не был совсем один.

Где-то наверху жила женщина, которая переживала, поел ли я, не замёрз ли, не слишком ли поздно вернулся.

И я даже не знал её имени.

— Что будет с её вещами? — тихо спросил я.

— Скорее всего, утилизируют, — ответил полицейский. — Квартира отойдёт городу.

Я посмотрел на тетради.

— Можно… я заберу их?

Он кивнул.

Я вышел из квартиры уже другим человеком. Лифт спускался вниз, а мне казалось, будто я падаю в какую-то глубокую, холодную правду о людях.

Мы можем прожить целую жизнь рядом с чьей-то любовью — и так ни разу её не заметить.

Заключение

С тех пор я часто думаю о ней.

Я узнал её имя — Анна Сергеевна. Оно оказалось удивительно мягким, совсем не подходящим к тому каменному выражению лица, которое я помнил.

Я начал здороваться с соседями. Сначала неловко. Потом привычно. Старушка с пятого этажа теперь рассказывает мне про свои цветы. Парень напротив однажды одолжил мне отвёртку. Оказалось, в доме живут живые люди, а не просто двери с номерами.

Тетради Анны Сергеевны лежат у меня в шкафу. Иногда я открываю одну на случайной странице.

«Сегодня он улыбался во сне. Наверное, ему приснилось что-то хорошее.»

Я не помню того сна. Но она — помнила.

Её жизнь была тихой, почти невидимой. Она ничего не требовала, ничего не просила, никому не мешала. Просто жила — и любила издалека, как умела.

Иногда мне кажется, что самое страшное в одиночестве — не то, что рядом никого нет.

А то, что рядом кто-то есть…

и мы так и не находим в себе смелости сказать друг другу простое человеческое «здравствуйте».

Анна Сергеевна прожила пятьдесят лет над моей головой.

И только после её смерти я наконец её заметил.