Я заблокировала счёт, — холодно сказала жена.

В кармане

— Я заблокировала счёт, — холодно сказала жена.

— Машина моя. Квартира — тоже. Теперь проси у своей мамочки.

Эти слова ещё не были произнесены вслух, но уже жили в Елене. Как заноза под кожей — маленькая, но такая, что невозможно забыть о её существовании.

— Ты где шаталась до одиннадцати, а? — донёсся голос Максима из ванной.

Голос был обыденным, почти ленивым, но в нём сквозила привычная подозрительность. Он скользнул по утру, как капля кетчупа на белой рубашке: вроде бы не смертельно, но настроение испорчено безвозвратно.

Елена стояла у порога кухни, полностью готовая к выходу. Пальто уже было надето, сумка — на плече, ключи — в руке. Она замерла, словно в плохом фильме, где зритель знает: сейчас будет сцена, после которой уже ничего нельзя будет отмотать назад.

Медленно повернулась.

— На работе была. Где же ещё. У меня дедлайн, Максим. Проект. Мы это обсуждали. Не один раз. Даже два. Или ты тогда просто кивал, как китайский болванчик на торпедо?

Он вышел из ванной, обмотанный полотенцем, с видом человека, который не считает нужным переодеваться ради разговора. Уверенный в себе. Расслабленный. Немного наглый.

— Ой, только не начинай… — махнул рукой. — Я просто спросил. Чего ты сразу на дыбы?

— Потому что ты спрашиваешь как следователь в сериале про коррупцию. Я ещё кофе не успела налить, а уже под подозрением.

— Да кто тебя ревнует-то? — усмехнулся он. — Ты же у нас вся в делах и проектах. Я просто волнуюсь.

Вот оно. Ключевое слово.

Я волнуюсь.

Елена мысленно вздохнула. Она знала этот сценарий наизусть. Сначала «я волнуюсь», потом «маме плохо», затем «ну переведи, пожалуйста», а дальше — «давай перепишем машину на маму, у неё льготы, ей так спокойнее».

Она внимательно посмотрела на мужа. Когда-то этот взгляд — уверенный, самодовольный — казался ей притягательным. Сейчас он вызывал лишь раздражение. Как заевшая реклама, которую невозможно пропустить.

— Ты маме звонил? — спросила она, наливая себе кофе.

— Ну… нет пока. А что?

— Или опять ждёшь, что я сама переведу деньги?

— Лен, ну ты же сама говорила, что тебе не жалко. У неё давление.

— Конечно, — кивнула она. — Я только что сдала проект на миллион, но именно я должна спасать твою мать. А не ты, который забыл про её день рождения и вспомнил только после смс: «Сынок, ты меня ещё помнишь?»

Максим насупился.

— Пять тысяч всего. Не будь такой жадной.

— Жалко не денег, Максим. Жалко, что я живу с мужчиной, который по утрам устраивает допрос, потом просит денег, потом обижается, если получает отказ.

Он отвернулся, уткнулся в телефон.

— Всё с тобой ясно. Как всегда. Тебе плевать.

Как всегда.

В этом «как всегда» помещались последние четыре года их брака.

Он — вечно недооценённый, уверенный, что мир ему должен.

Она — уставшая, но ещё надеющаяся, что всё можно исправить.

Елена ушла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем планировала.

Вечером она шла без цели. Просто шла. Хотелось перестать быть женой Максима, менеджером проектов, ответственной взрослой женщиной. Хотелось исчезнуть хотя бы на полчаса.

Кафе она заметила случайно.

И замерла.

У окна сидел Максим.

Не один.

Рядом — молодая женщина. С ухоженными губами, с лёгким смехом, с тем самым взглядом, которым смотрят не на друзей. Она касалась его плеча, а он наклонялся к ней, как когда-то к Елене.

Сердце ухнуло вниз.

Она не собиралась подслушивать. Но слова долетели сами.

— Как только она подпишет доверенность, я сразу подаю на развод. Всё уже почти в кармане.

Мир сузился до одной фразы.

В кармане.

Она не помнила, как дошла домой. Как сняла обувь. Как оказалась перед зеркалом.

— В каком же ты меня, гад, кармане держишь?.. — прошептала она своему отражению.

Максим вернулся поздно. Слишком поздно.

— Купил тебе мыло, — сказал он, улыбаясь. — С лавандой.

Она взяла пакет, словно в нём была змея.

— Ты помнишь, что говорил утром? Про «волнение»? Про «маму»? Или ты имел в виду ту, с кем делил планы в кафе?

Он замер.

— Ты бредишь.

Она молча ушла в ванную.

Не заперла дверь.

Ночью разговор всё-таки состоялся.

— Ты серьёзно сейчас? — осторожно начал Максим.

— Я тебя видела. И слышала.

— Это не то, что ты думаешь…

— Конечно. Как всегда.

Он сорвался:

— А ты думаешь, ты идеальна?! Я для тебя кто? Приложение к твоей успешной жизни?!

Она села в кровати.

— Ты для меня был мужем. Пока не решил превратить меня в банкомат с подписью.

— Да ты просто всё контролируешь! Деньги, решения, всё!

— Потому что если не я, то кто? Ты? Ты не можешь даже матери цветы купить без моей карты.

Тишина стала густой.

— Я всё знаю, Максим, — спокойно сказала она. — Про доверенность. Про развод. Про «в кармане».

Он понял: выкрутиться не получится.

— Ну и что? — выдавил он. — Ты думаешь, мне легко жить с тобой? Ты меня унижаешь.

— Я тебя содержу.

— Вот! — выкрикнул он. — Ты всегда это подчёркиваешь!

Она посмотрела на него долго и внимательно.

— Потому что ты этим пользуешься.

Утром она сделала то, что откладывала годами.

Заблокировала счёт.

Сменила пароли.

Позвонила юристу.

Максим проснулся от тишины.

— Лена?..

Она стояла в коридоре, спокойная, собранная.

— Я заблокировала счёт. Машина моя. Квартира тоже. Теперь проси у своей мамочки.

Он побледнел.

— Ты не можешь…

— Могу. И делаю.

— Ты пожалеешь.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне.

— Нет, Максим. Пожалеешь ты. Потому что я вышла из твоего кармана.

Она закрыла за собой дверь.

И впервые за много лет почувствовала не усталость.

Свободу.

Максим долго стоял в коридоре, глядя на закрытую дверь. Не потому, что не знал, что делать. А потому, что впервые за много лет понял: делать уже нечего.

Ни накричать. Ни надавить. Ни сыграть в обиженного мальчика.

Он попробовал самое привычное.

— Лена, ты сейчас остынешь и поймёшь, что перегнула, — сказал он в пустоту, чуть повысив голос, чтобы она, не дай бог, не подумала, что он сдаётся.

Ответом была тишина.

Он сел на диван, машинально взял телефон — и впервые за долгое время экран не спасал. Деньги не приходили. Карта не работала. Привычное ощущение защищённости испарилось, как утренний пар над раковиной.

Через час он уже звонил матери.

— Мам… тут такое дело… — начал он, подбирая интонацию «меня обидели».

— Максим, — устало сказала она. — Ты опять без денег?

Он поморщился.

— Ну почему сразу без?..

— Потому что ты звонишь мне только тогда, когда тебе что-то нужно.

Он замолчал.

Слишком знакомая фраза. Где-то он её уже слышал.

Елена сидела в офисе юриста, держа в руках стаканчик с остывшим кофе. Внутри не было ни истерики, ни слёз. Только странная, почти пугающая ясность.

— Значит так, — спокойно говорил юрист. — Квартира оформлена на вас до брака. Машина — тоже. Совместно нажитого почти нет. С его стороны могут быть попытки давления, манипуляций…

— Будут, — кивнула она. — Он без этого не умеет.

— Тогда главное — не поддаваться.

Елена улыбнулась.

— Я уже не поддаюсь.

Максим начал писать сообщения.

Лен, давай спокойно поговорим.

Ты всё неправильно поняла.

Та женщина — просто коллега.

Ты рушишь семью.

Она читала — и не отвечала.

Каждое сообщение казалось цитатой из методички «Как удержать удобную женщину». И чем больше он писал, тем яснее становилось: он не скучал по ней. Он скучал по доступу.

Вечером он пришёл к её офису. Ждал. Пытался выглядеть уставшим, несчастным, чуть сломленным — любимый образ.

— Лена, — сказал он, когда она вышла. — Нам надо поговорить.

— Нет, Максим, — ответила она спокойно. — Нам надо развестись.

— Ты не можешь так просто всё перечеркнуть!

— Могу. И уже сделала.

Он схватил её за руку.

— Ты думаешь, без меня тебе будет лучше?

Она посмотрела на его пальцы — и медленно убрала руку.

— Уже лучше.

Он хотел сказать что-то ещё. Что-то резкое. Унижающее. Но вдруг понял: слова больше не работают. В её глазах не было ни страха, ни сомнений. Только закрытая дверь.

Через месяц он съехал.

Через два — развод был оформлен.

Через три — та самая женщина из кафе исчезла из его жизни, как исчезают люди, когда заканчиваются обещания.

Елена сменила шторы.

Переставила мебель.

Записалась на йогу — не потому что модно, а потому что впервые хотелось дышать глубоко.

Иногда по вечерам она всё ещё ловила себя на странной мысли: а ведь могла остаться.

Но тут же вспоминала слово:

«В кармане».

И улыбалась.

Потому что теперь —

она была не в кармане.

Она была свободна.