Ключи от твоей квартиры я уже отдал Свете.

— Ключи от твоей квартиры я уже отдал Свете. Не волнуйся, она аккуратная! — сообщил Олег, стоя у окна и пытаясь решить вопрос за меня, словно речь шла не о доме, в котором я жила, а о какой-то формальности.

— То есть ты реально думаешь, что я должна просто передать ей ключи? — голос Ксении дрожал, но не от страха, а от чистой, невыносимой ярости. — Маме твоей можешь хоть сто раз объяснить, что я не спонсор для вашей семейки!

Олег молча стоял у окна, щёлкая ручкой — старой, потёртой, с логотипом его фирмы. В его позе было что-то от человека, который пытается быть невидимкой, хотя ситуация требовала позиции.

Ксения ждала хоть какого-то ответа. Но он молчал. Только плечи чуть дёрнулись, будто от холода, хотя в квартире было тепло — батареи работали на полную, ноябрь всё-таки.

— Скажи хоть что-нибудь! — не выдержала она.

— А что ты хочешь услышать? — тихо, почти измученно произнёс он. — Что мама не права? Я это уже говорил. Что я с тобой согласен? Говорил. Что больше она не придёт с этой темой? Обещать не могу.

— Великолепно, — выдохнула Ксения, откидываясь на спинку дивана. — То есть ты просто наблюдаешь, как твоя мать на меня давит, и делаешь вид, что не при делах?

Олег резко повернулся.

— Хватит! Мне надоело, что я крайний во всех конфликтах. Вы обе взрослые женщины, решайте сами, без меня!

— Ага, удобно, — усмехнулась Ксения. — Пока я держу оборону, ты стоишь в стороне и играешь в нейтралитет. Только нейтралитет, Олег, — это позиция слабого.

Он отвернулся, словно слово «слабый» оказалось ножом в сердце.

— Знаешь, я тоже устал. От твоего вечного контроля, упрёков, этих сцен. Мне не шестнадцать лет, чтобы отчитываться за каждое мамино слово.

Ксения посмотрела на него так, будто впервые увидела чужого человека.

— А мне, значит, в двадцать восемь — удобно быть мишенью, да?

Олег промолчал. Взял куртку, натянул капюшон и ушёл, хлопнув дверью. Звук замка прозвучал как точка. Но не в конце предложения, а где-то в середине — перед самым длинным абзацем её жизни.

Ксения осталась в тишине. Только гул холодильника, да редкий шелест ветра за окном.

Она прошлась по комнате, будто пытаясь выветрить из воздуха всё то, что сказал Олег.

На столе стояла чашка с недопитым кофе — остывшая, с тёмной коркой на поверхности. От этой мелочи почему-то стало особенно мерзко. Всё будто символично: тёплое превратилось в холодное, уютное — в приторно-горькое.

Она взяла телефон, пролистала список контактов.

Остановилась на имени: “Мама”.

Палец завис над экраном, но звонить не стала. Знала, чем закончится разговор — добрым советом «потерпи, мужчины такие», и дежурным «главное — не ругайтесь из-за пустяков».

А это был не пустяк. Это была трещина, которая шла всё глубже.

День выдался пасмурный.

Ксения пошла на работу пешком — от новой квартиры до офиса минут двадцать по прямой. Воздух пах мокрым асфальтом и кофе из уличных автоматов. Люди вокруг спешили, смеялись, разговаривали — у каждого своя жизнь, своя драма.

А у неё — драма в чистом виде, без титров и без надежды на хэппи-энд.

В офисе встретила её Лена — коллега из маркетинга, та самая, что когда-то познакомила её с Олегом.

— Ксюх, ты чего такая? Вид у тебя, будто ты налоговую видела.

— Почти, — буркнула Ксения, сбрасывая пальто. — Только в виде свекрови.

Лена фыркнула:

— Опять эта твоя Галина Петровна? Ну, держись. Она ещё не предлагала расписание твоих овуляций повесить на холодильник?

Ксения усмехнулась, но улыбка не дошла до глаз.

— Она требует, чтобы я переписала квартиру на Свету.

— На кого?

— На сестру Олега.

— Ты издеваешься?!

— Вот и я спросила то же самое. А она всерьёз. Представляешь, сидит у меня на кухне, ест мой суп и говорит: «Когда ты уже отдашь квартиру моей дочери?»

Лена приподняла бровь:

— Слушай, ну это прям уровень «тёща-боссфайт». Что Олег?

— Сначала защитил. А теперь — молчит. Устал, говорит.

— Конечно, устал! Носить яйца матери и одновременно быть мужиком тяжело, — фыркнула Лена. — Слушай, не давай слабину. Эти “семейки” почувствуют хоть грамм уступки — сожрут.

Ксения молча кивнула. Слова подруги были грубоваты, но точны.

Она понимала, что если сейчас уступит, то потом не остановится: сначала квартира, потом машина, потом, не дай бог, банковский счёт. И ведь самое обидное — Олег-то был нормальный, надёжный. Она ведь верила.

Вечером он вернулся поздно.

Ксения сидела в спальне с ноутбуком, делала отчёт. Услышала, как дверь щёлкнула, потом — шорох одежды, звук включаемого чайника.

Он заглянул в комнату.

— Разговаривать будем?

— Если без крика — да, — ответила она, не поднимая глаз.

Он сел напротив.

— Я думал. Всё это — полный бред. Мама перегнула. Но она не злодей, просто по-своему хочет помочь Свете.

— Олег, — устало сказала Ксения. — Я не против Светы. Я против того, чтобы из меня делали спонсора.

— Я понимаю. Но может, если бы ты поговорила с ней сама, мягче…

— Мягче? — Ксения наконец подняла глаза. — Я уже предельно мягко сказала, что квартира — моя. Хочешь, я ещё цветами ей это напишу?

Он вздохнул.

— Ладно. Не начинай. Я просто хочу, чтобы дома был мир.

— А я хочу, чтобы меня уважали, — парировала она.

Повисла пауза. Секунды текли медленно, как мёд.

— Хорошо, — тихо сказал Олег. — Я поговорю с мамой ещё раз.

Она кивнула. Но где-то глубоко внутри понимала — этот разговор ничего не изменит. Галина Петровна из тех, кто не отступает. И если сейчас она проиграла раунд, то уже планирует следующий.

Следующие дни прошли спокойно, почти подозрительно. Ни звонков, ни визитов, ни «привет, пирожков принесла». Олег даже выглядел расслабленным.

Ксения старалась верить, что буря утихла. Но в пятницу вечером всё снова пошло по спирали.

Поздно вечером зазвонил домофон.

Ксения подошла к панели, увидела знакомое лицо.

Галина Петровна.

— Я по делу, Ксюша, — сказала та уверенным тоном, когда Ксения открыла дверь. — Пять минут, не больше.

Пять минут растянулись на полтора часа.

На кухне снова закипел чайник, на столе стояли варенье и домашние булочки. Казалось бы — обычный семейный вечер. Но под мягким голосом свекрови сквозила сталь.

— Ксюша, я всё поняла, — начала Галина Петровна. — Не хочешь дарить квартиру — ладно. Но может, хотя бы сдавать её не чужим людям, а Светочке?

Ксения опешила.

— В смысле — сдавать Свете?

— Ну как, официально, с договором. Но ты же понимаешь, цену-то можно сделать семейную. Скидочку. Хотя бы на первое время.

— То есть ты предлагаешь, чтобы я за свой счёт содержала твою дочь? — спокойно переспросила Ксения, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Ну зачем так грубо? — всплеснула руками свекровь. — Мы же родные теперь.

— Родные — это когда взаимно, — отрезала Ксения. — А пока выходит, что родство нужно только вам, когда дело касается выгоды.

Галина Петровна нахмурилась.

— Неправильно ты всё понимаешь, Ксюша. Семья — это взаимопомощь.

— Взаимопомощь, да. Но не паразитизм.

Воздух в кухне стал густым.

Вдруг в дверях появился Олег — видимо, услышал последние фразы.

— Что опять происходит? — спросил он, нахмурившись.

— Да ничего! — вскинулась мать. — Просто разговариваем. Но, видимо, зря.

Она схватила сумку и направилась к двери.

— Мам, подожди! — Олег попытался остановить её.

— Не надо, сынок, — резко сказала она, не оборачиваясь. — Раз уж вы такие самостоятельные — живите как хотите.

Хлопок двери снова отозвался в груди Ксении глухим ударом.

Олег посмотрел на жену с какой-то усталой обречённостью.

— Ксюша… ты могла бы хотя бы не ссориться с ней при мне.

Она рассмеялась коротко, безрадостно:

— А что мне делать, улыбаться и благодарить за «скидочную аренду»?

Он ничего не ответил. Просто сел на стул и уставился в пол. Так и сидели — она с кружкой холодного чая, он с пустыми руками, будто уронив из них весь смысл их семьи.

Ночь пришла тихо, но в квартире было неспокойно. Ксения сидела на кухне, облокотившись на стол, и смотрела в пустую чашку с остывшим чаем. Она всё ещё слышала эхо хлопка двери и голос Олега, полный усталой безнадёжности. Она чувствовала странное опустошение — будто кто-то вытащил из неё тепло, оставив только холодный каркас эмоций.

Вспомнила, как несколько лет назад Олег рассказывал о своей мечте: маленькая квартира в центре, уютная кухня, где они вместе будут пить утренний кофе, планировать совместные поездки и просто жить без давления посторонних. Тогда ей казалось, что мечты сбываются легко, если рядом человек, который тебя понимает.

Теперь же все эти планы казались игрушечными — треснувшими от реальности, в которой мать Олега имела право вмешиваться в каждую мелочь.

Она взяла телефон и снова открыла список контактов. Мама. Она так и не смогла набрать номер. Внутри всё кипело от злости и обиды. Она знала, что звонок закончится банальностями: «Не обращай внимания», «Все мужчины такие», «Главное — не ссорьтесь». Но ей хотелось, чтобы кто-то сказал: «Ты права. Ты не обязана».

Снова раздался звонок в дверь. На этот раз это был Олег.

— Ксюша… — тихо сказал он, стоя в дверном проёме. — Я ещё раз поговорил с мамой. Она вроде согласна отстать… на время.

Ксения только усмехнулась. Её улыбка была холодной, почти ледяной.

— «На время»? — переспросила она. — Какой срок у «времени» по Галинной Петровне? Месяц? Год? Десять лет?

Олег опустил глаза, сжав руки в карманы.

— Я понимаю тебя. Я тоже устал. Но нельзя же совсем ей закрыть дверь…

— Она не пришла бы, если бы дверь была закрыта. Она же ломится даже через стены! — резко воскликнула Ксения.

Он молчал, а она продолжала:

— Знаешь, когда мы начинали жить вместе, я думала, что ты мой союзник. Я думала, мы против всего, что нас ломает со стороны. А теперь… — Она замолчала, пытаясь найти слова, которые не будут слишком резкими. — Теперь я одна против твоей семьи. И я не хочу быть одна, но приходится.

Олег сделал шаг ближе, но не сел, не обнял, просто стоял, как тень рядом.

— Я пытаюсь быть твоей поддержкой, — тихо сказал он. — Просто не всегда понимаю, как.

— Ты понимаешь, что значит «поддержка»? — глаза Ксении сверкнули. — Это когда ты защищаешь меня, когда нужно. А не уходишь в молчание, чтобы не вспыхнул конфликт.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые за долгое время появилась усталость, смешанная с сожалением.

— Ладно, — выдохнул он. — Я постараюсь. Но мне тоже тяжело.

Она кивнула, не говоря ничего. Тяжесть в груди не уходила, но хотя бы стало чуть легче: она сказала, что думает, и услышала что-то в ответ.

⸻

На следующий день на работе Ксения чувствовала себя как в тумане. Она делала отчёты, проверяла маркетинговые кампании, но мысли всё время возвращались к квартире и к Галинной Петровне. Она ловила себя на том, что каждый звук звонка в дверь заставляет сердце подпрыгивать.

— Ксюх, ты в порядке? — спросила Лена, поднося кофе.

— Да, вроде… — Ксения выдохнула. — Просто… устаёшь от людей, которые считают, что имеют право на твою жизнь.

— Ох, Ксю, я понимаю. Семейные драмы — это хуже любых дедлайнов.

Ксения улыбнулась сквозь усталость. В офисе она могла хотя бы на время спрятать эмоции, стать профессионалом, не жертвой семейных манипуляций.

Но вечером её ждал новый сюрприз.

Домофон зазвонил ровно в шесть. Она подошла к панели и увидела снова Галинну Петровну.

— Ксюша, можно? — спросила та, не дожидаясь ответа.

— Я работаю, мама, — попыталась отмахнуться Ксения.

— Пять минут, обещаю.

Пять минут растянулись на два часа.

На столе снова стояли варенье и булочки. Оба пытались говорить спокойно, но напряжение висело в воздухе, как густой смог.

— Ксюша, я понимаю, что ты устала, — начала Галина Петровна, делая вид заботы. — Но Светочке нужна поддержка. Она ведь тоже человек, ей нужна крыша над головой.

— А я разве против того, чтобы помогать детям? — резко переспросила Ксения. — Но почему это должно быть за мой счёт, мама? Почему это всегда я должна платить и уступать?

— Ты молодая, ты можешь позволить себе… — начала та, но Ксения перебила:

— Я могу позволить себе жить! Жить так, чтобы не чувствовать, что меня используют. Это другое.

Слова пролетели по кухне, как выстрелы. Тишина, потом стук чайника. Олег стоял у двери, слушая, не вмешиваясь.

— Мам… хватит, — тихо сказал он. — Мы взрослые люди, решим сами.

— Но ты ведь можешь помочь… — Галинна Петровна обратилась к нему.

— Нет. Сейчас я не могу. — Его голос был твёрдым, впервые за долгое время. — Ксюша и я решим сами.

Ксения почувствовала, как внутри что-то расслабляется. Он впервые встал на её сторону не словами, а позицией.

— Ладно, — сказала Галинна Петровна, сжав губы. — На этот раз уступаю. Но не забывай: я делаю это ради вас обоих.

Она ушла. Хлопок двери был тихим, но для Ксении — словно начало маленькой победы.

⸻

Вечером Ксения и Олег сидели на диване. Тишина была мягкой, не напряжённой.

— Знаешь, — начала Ксения, — я не думала, что это будет так сложно… просто жить своей жизнью.

— Я тоже, — ответил он. — Но, похоже, мы учимся.

— Учимся, — повторила она. — Учимся защищать себя и друг друга.

Они молчали, обмениваясь взглядами. Наконец Ксения подняла руку, чтобы коснуться его плеча. Он ответил лёгким движением.

— Знаешь, — сказала она тихо, — мне всё равно, что думают другие. Важнее, что мы вместе.

Он кивнул.

— Вместе, — повторил он.

И впервые за долгое время в их квартире стало спокойно. Тихо, как перед длинным зимним утром, когда мороз ещё за окном, но в доме тепло, и никто не кричит, и никто не ломится через дверь.