Я улыбалась — автоматически, натянуто, так

Я улыбалась — автоматически, натянуто, так, как улыбаются люди на фотографиях в документах. Мышцы лица будто жили своей жизнью, а внутри всё сжималось и проваливалось куда-то глубоко, туда, где становится холодно и пусто.

— Сюрприз! — радостно сказала его мама и первой поднялась из-за стола. — Ну что вы встали? Идите к нам!

Я повернулась к мужу. Медленно, очень медленно. В надежде увидеть растерянность. Извинение. Хоть тень сомнения.

Но он сиял. По-настоящему сиял — как ребёнок, который уверен, что сделал что-то прекрасное и сейчас получит за это похвалу.

— Ну здорово же, правда? — прошептал он мне. — Все вместе. Три года — это же повод.

Повод.

Слово ударило больнее, чем если бы он повысил голос.

Я ничего не сказала. Потому что если бы открыла рот, из него вырвалось бы нечто совсем не праздничное.

Мы прошли к столу. Меня усадили между его сестрой и двоюродной сестрой, у которой на коленях тут же оказался младший ребёнок. Он начал дёргать салфетки, звенеть ложками и громко смеяться.

— Ой, не обращай внимания, — сказала сестра мужа. — Он у нас живчик.

Я кивнула.

Я вообще много кивала в тот вечер.

Вино было хорошим. Я поняла это по тому, как оно быстро закончилось в моём бокале. Потом во втором. Потом в третьем. Никто не делал замечаний — наоборот, свёкор подливал с одобрительной улыбкой.

— За семью! — сказал он, поднимая бокал. — Самое главное в жизни.

Все поддержали. Все, кроме меня. Я тоже подняла бокал, конечно. Но внутри это звучало иначе:

За то, что меня сегодня снова не спросили.

Разговоры текли мимо. Детский сад. Работа. Кредит. Какая-то тётя из Самары. Я слышала слова, но они не складывались в смысл. Я смотрела на мужа. Он смеялся. Он был расслаблен. Он был дома.

А я — нет.

Я вспомнила тот вечер, когда просила его о свидании. Мы сидели на кухне. Поздно. Тихо. Я сказала:

— Я хочу, чтобы в этот раз мы были вдвоём. Просто мы. Без родителей. Без всех.

Он кивнул. Обнял меня. Поцеловал в висок.

— Конечно. Ты права. Нам это нужно.

Нам.

И вот я здесь. За большим столом. В окружении людей, которые, в общем-то, ничего плохого мне не сделали — кроме того, что заняли место, которое я так бережно, так отчаянно хотела оставить только для нас двоих.

— Ты какая-то тихая сегодня, — заметила его мама. — Устала?

— Немного, — ответила я.

Правда была в том, что я устала не немного и не сегодня. Я устала быть удобной. Улыбчивой. Понимающей. Устала делать вид, что всё в порядке, когда внутри всё кричит.

— Ну ничего, — сказала она. — Главное, что вы вместе. Правда, сынок?

— Конечно, — сказал он и положил руку мне на плечо.

Жест был нежный. Почти правильный.

И от этого стало ещё больнее.

Я вышла в туалет. Заперлась в кабинке. Села на крышку унитаза и впервые за вечер позволила себе не держаться.

Слёзы текли тихо. Без всхлипов. Как будто я плакала не впервые — и тело уже знало, как делать это аккуратно, чтобы никого не потревожить.

Почему он не понял?

Почему не спросил?

Почему моё «пожалуйста, давай вдвоём» оказалось таким неважным?

Я смотрела на свои руки. На обручальное кольцо. Вспоминала, как радовалась ему. Как верила, что мы — команда.

Когда я вернулась, они уже заказали торт. Огромный. С надписью:

«3 года вместе!»

Все захлопали, когда официант поставил его на стол.

— Загадывай желание! — сказала сестра мужа.

Я посмотрела на свечи. На огоньки. На лица вокруг.

И вдруг поняла, что желание у меня только одно.

Чтобы меня наконец услышали.

Я наклонилась и задулa свечи.

Домой мы ехали молча. Машина мягко гудела, город проплывал за окнами. Он был доволен. Я — пуста.

— Тебе не понравилось? — спросил он наконец, как будто между прочим.

Я долго смотрела вперёд. Потом сказала:

— Я просила вечер вдвоём.

— Ну да, но… — он вздохнул. — Это же семья. Они хотели сделать как лучше.

— А я? — тихо спросила я. — Я тоже семья?

Он промолчал.

И в этой паузе было сказано больше, чем во всех тостах за вечер.

Дома я сняла платье, смыла макияж и легла в постель, отвернувшись к стене. Он лёг рядом. Пытался обнять. Я не оттолкнула — просто не ответила.

Я не знала, чем закончится этот разговор. Или начнётся ли он вообще. Но в ту ночь я впервые позволила себе подумать страшную мысль:

А что, если однажды я устану настолько, что перестану просить?

И эта мысль была страшнее любого семейного ужина.

Утро наступило слишком быстро. Я поняла это по свету, который безжалостно просачивался сквозь шторы, и по ощущению тяжести в груди — как будто ночью туда положили камень. Муж ещё спал. Его дыхание было ровным, спокойным. Таким же спокойным, каким он был вчера вечером, когда я почти физически разваливалась рядом с ним за праздничным столом.

Я долго смотрела на него. На знакомую линию подбородка, на ресницы, на чуть приоткрытые губы. Человек, которого я любила. Которого всё ещё любила — и именно поэтому было так больно.

Я встала тихо, стараясь не разбудить. На кухне поставила чайник и села за стол, поджав ноги. В голове крутились фразы — десятки вариантов того, что я могла бы сказать. Резкие. Мягкие. Обвиняющие. Просящие. Но все они казались либо слишком слабыми, либо слишком разрушительными.

Когда он вошёл на кухню, сонный, в домашней футболке, я вдруг почувствовала усталость, которую невозможно отоспать.

— Доброе утро, — сказал он и потянулся за кружкой.

— Доброе, — ответила я.

Мы сидели напротив друг друга. Чайник щёлкнул, выключаясь. Звук прозвучал громче, чем должен был.

— Ты вчера была какая-то… не здесь, — начал он осторожно. — Я переживал.

Я посмотрела на него. По-настоящему. И вдруг поняла: он действительно не понимает. Не притворяется. Не защищается. Он правда не видел проблемы.

— Я была не «какая-то», — сказала я. — Я была разочарована.

Он нахмурился.

— Из-за ресторана?

— Из-за тебя.

Он откинулся на спинку стула.

— Я же не хотел ничего плохого.

— Я знаю, — ответила я сразу. — В этом и проблема.

Я говорила долго. Спокойно — удивительно спокойно. О том, как для меня было важно провести вечер вдвоём. Как редко мы остаёмся просто парой, а не «сыном», «невесткой», «родственниками». Как я чувствовала себя лишней за тем столом. Не гостьей — а мебелью.

Он слушал. Иногда кивал. Иногда вздыхал. Но в какой-то момент сказал:

— Ты слишком остро реагируешь. Это же моя семья.

И что-то внутри меня щёлкнуло.

— А я? — повторила я тот же вопрос, что и ночью. — Я тоже твоя семья?

Он замолчал. Потом сказал:

— Конечно. Но ты должна понимать…

Должна.

Слово, от которого у меня внутри всё опустилось.

— Я всё время должна понимать, — тихо сказала я. — Твою маму. Твою сестру. Традиции. Ожидания. Я всё время подстраиваюсь. А ты хоть раз подстроился под меня?

Он открыл рот, чтобы ответить, но так и не нашёл слов.

После этого разговора что-то изменилось. Не резко. Не драматично. Просто между нами появилась трещина — тонкая, почти незаметная, но я знала: если по ней провести ногтем, она станет шире.

Он стал внимательнее. Иногда спрашивал:

— Ты не против, если мама зайдёт?

— Тебе нормально, что мы едем к родителям в выходные?

Я отвечала. Иногда честно. Иногда — по привычке — «да, конечно».

Но внутри росло другое чувство. Не обида. Не злость. А страх. Страх того, что меня слышат только тогда, когда я почти кричу.

Через месяц мы снова ужинали у его родителей. Большой стол. Дети. Смех. Всё как обычно. Его мама рассказывала что-то, активно жестикулируя, и вдруг сказала:

— Ну что, когда уже за внуками?

Все посмотрели на меня.

Я почувствовала, как напрягся муж рядом. Он ждал моей реакции.

И впервые за долгое время я не улыбнулась автоматически.

— Когда мы будем готовы, — сказала я спокойно. — И когда это будет нашим решением.

За столом повисла тишина. Короткая, неловкая. Потом кто-то кашлянул, разговор потёк дальше.

Муж посмотрел на меня с удивлением. А потом — с чем-то новым. С уважением? Я не была уверена.

В тот вечер, уже дома, он сказал:

— Ты изменилась.

— Нет, — ответила я. — Я просто перестала исчезать.

Он долго молчал. Потом сел рядом.

— Я правда не хотел тебя ранить тогда, в ресторане.

— Я знаю, — сказала я. — Но важно не только не хотеть ранить. Важно хотеть слышать.

Он кивнул. Не сразу. Но кивнул.

Мы не стали идеальной парой. У нас всё ещё были споры. Его семья всё ещё занимала много места в нашей жизни. Но я больше не позволяла себе быть тенью.

И иногда, когда мы всё-таки выбирались куда-то вдвоём — просто я и он, — я ловила себя на мысли, что тот вечер в ресторане был не концом. Он был точкой, с которой я наконец начала говорить вслух.

И, возможно, именно это и было нашей настоящей годовщиной.