Я хорошо помню тот вечер, потому что до него

Я хорошо помню тот вечер, потому что до него моя жизнь была удивительно ровной, почти прозрачной, как стакан воды на прикроватной тумбочке. Ничего лишнего, ничего тревожного. Мы просто гуляли.

Был конец сентября — тот самый период, когда город будто замирает между теплом и холодом. Листья ещё держались за ветки, но уже начали желтеть по краям, словно бумага, поднесённая слишком близко к огню. Воздух пах влажным асфальтом, кофе из уличных автоматов и чем-то металлическим — возможно, трамвайными рельсами или просто осенью.

Мы с Димой шли медленно, не торопясь домой. Он рассказывал какую-то историю с работы, путано, перескакивая с темы на тему, а я слушала вполуха, больше наслаждаясь его голосом, чем смыслом слов. Иногда он сжимал мою руку чуть сильнее — как будто проверял, здесь ли я, не исчезла ли.

Я тогда была спокойна. Даже счастлива. И, наверное, именно поэтому то, что произошло дальше, врезалось в память так резко, как нож в мягкий хлеб.

Мы уже подходили к перекрёстку, когда я почувствовала на себе взгляд. Это ощущение сложно описать — не страх, не тревога, а скорее лёгкое внутреннее напряжение, будто по коже прошёл слабый электрический разряд. Я машинально обернулась.

Женщина стояла в паре шагов от нас.

Она появилась словно из ниоткуда — я готова была поклясться, что секунду назад её там не было. Среднего роста, в тёмном пальто, слишком тонком для вечера, с серым шарфом, небрежно намотанным на шею. Лицо — бледное, почти бесцветное, как старая фотография. Глаза — тёмные и слишком внимательные.

Она смотрела только на меня.

— Простите… — начала я, думая, что она хочет спросить дорогу.

Но она не дала мне договорить.

Женщина сделала шаг вперёд, резко, почти нервно, и вложила что-то мне в ладонь. Движение было быстрым, отработанным, будто она делала это не в первый раз. Я инстинктивно сжала пальцы.

Это была гигиеническая прокладка.

Самая обычная на вид — в бело-голубой упаковке, из тех, что продаются в любой аптеке. Я почувствовала, как у меня вспыхнули щёки. Первая мысль была абсурдной: «Она что, думает, что у меня начались месячные и это видно?»

Женщина наклонилась ближе. Я уловила запах — что-то старое, пыльное, с металлической ноткой, как в заброшенных помещениях.

— Тебе это пригодится, — сказала она тихо, почти шёпотом.

И сразу же отступила назад.

Я не успела ничего ответить. Не успела даже задать вопрос. Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в потоке людей, как капля чернил в воде. Через несколько секунд я уже не могла бы точно сказать, в какую сторону она ушла.

— Что это было? — Дима смотрел на меня с недоумением.

Я раскрыла ладонь, показывая прокладку.

Он фыркнул, неловко усмехнулся:

— Странная тётка. Может, у неё крыша поехала.

Я попыталась рассмеяться вместе с ним, но смех вышел натянутым. Что-то внутри меня сжалось, как пружина.

— Пойдём домой, — сказала я. — Я устала.

По дороге я всё время чувствовала тяжесть в кармане куртки, куда машинально убрала прокладку. Она будто жгла ткань, напоминая о себе. Я несколько раз ловила себя на желании просто выбросить её в ближайшую урну, но каждый раз останавливала себя. Почему? Не знаю. Возможно, из-за её слов. Или из-за того взгляда — слишком уверенного, слишком знающего.

Дома я сразу пошла в ванную.

Свет был ярким, беспощадным. Белая плитка, знакомые трещинки на потолке, зеркало с чуть потускневшей амальгамой — всё было привычным, безопасным. Я закрыла дверь на защёлку и глубоко вдохнула.

«Это глупо», — сказала я себе. — «Просто совпадение. Просто странная женщина».

Я проверила бельё.

Месячных не было.

Совсем.

Ни малейшего намёка. Всё было в порядке, так, как и должно быть по календарю. На секунду мне стало легче, но облегчение быстро сменилось тревогой. Если прокладка не нужна по прямому назначению… тогда зачем?

Я достала её из кармана и положила на раковину.

Упаковка была запечатана. Пальцы дрожали, когда я подцепила край и медленно вскрыла её. Шуршание показалось оглушительно громким в тишине ванной.

Я развернула прокладку.

Сначала я ничего не поняла. Потом взгляд сфокусировался, и сердце ухнуло вниз, будто провалилось сквозь пол.

На белой поверхности были написаны слова.

Два слова.

Красными буквами.

Неровными, дрожащими, будто их выводили в спешке или в состоянии сильного волнения. Цвет был слишком тёмным, слишком густым, чтобы быть маркером. Это был не совсем алый — скорее бурый, с коричневатым оттенком.

Я сразу поняла, чем они написаны, хотя разум отчаянно пытался это отрицать.

Кровью.

«НЕ ЕЙ».

Я перечитала дважды. Потом ещё раз.

— Не… ей? — прошептала я вслух.

Меня затошнило. Я схватилась за край раковины, чтобы не упасть. В голове вихрем закрутились мысли, одна страшнее другой. Не ей — кому? Мне? Ей — это кому? Женщине? Мне не предназначалось?

Я резко смыла прокладку под краном, словно это могло стереть увиденное, но надпись не исчезла. Вода стекала по поверхности, окрашиваясь в розовый, но буквы оставались.

В дверь постучали.

— Ты скоро? — голос Димы был спокойным, обычным.

— Да! Сейчас! — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я спрятала прокладку обратно в упаковку и засунула её вглубь мусорного ведра, под пакет. Потом долго смотрела на своё отражение. Лицо казалось чужим — слишком бледным, глаза слишком большими.

Ночью я почти не спала.

Мне снилась та женщина. В каждом сне она выглядела немного иначе — то старше, то моложе, то с длинными волосами, то совсем лысая. Но глаза всегда были одни и те же. Она протягивала мне руку, а в ладони у неё лежало что-то красное.

Я проснулась под утро от резкой боли внизу живота.

Сначала я подумала, что это просто спазм. Потом боль усилилась, стала пульсирующей. Я вскочила с кровати и побежала в ванную.

На белье было пятно.

Я уставилась на него, чувствуя, как холод поднимается от ног к горлу. Кровь была слишком тёмной. И её было слишком много.

Я вспомнила слова на прокладке.

«НЕ ЕЙ».

И вдруг с пугающей ясностью поняла: предупреждение было не обо мне.

А о той, кем я должна была стать.

И тогда я впервые за долгое время закричала.

Я закричала так резко, что сама испугалась собственного голоса. Он вырвался из меня, как воздух из лопнувшего пакета — громкий, рваный, животный. Я зажала рот рукой, боясь разбудить Диму, но было уже поздно: шаги в коридоре, щелчок выключателя, свет.

— Что случилось?! — он ворвался в ванную, сонный, взъерошенный, ещё не до конца проснувшийся.

Я стояла, вцепившись пальцами в край раковины, и смотрела вниз. Кровь медленно стекала по внутренней стороне бедра, оставляя тёмный след на кафеле. Я чувствовала её тепло, липкость — и от этого становилось только хуже.

— Маша… — его голос стал тише. — Ты в порядке?

Я подняла на него глаза. Хотела что-то сказать — объяснить, рассказать про женщину, про прокладку, про надпись. Но слова застряли где-то в горле, словно их перекрыли заслонкой.

— Мне… больно, — выдавила я наконец.

Он помог мне сесть на край ванны, суетливо искал полотенце, говорил что-то успокаивающее, слишком быстро, слишком громко. Я почти не слышала его. В голове пульсировала одна мысль, навязчивая, как заевшая пластинка: не ей, не ей, не ей.

Через час мы уже сидели в приёмном покое больницы.

Запах антисептика, пластиковые стулья, автомат с кофе, который гудел слишком громко. Женщина за стойкой регистратуры равнодушно листала бумаги, будто всё происходящее было чем-то обыденным, не заслуживающим особого внимания.

— Раннее начало менструации, — сказала она, не глядя на меня. — Бывает. Сядьте, ждите.

Но я знала: это было не просто «бывает».

Время тянулось вязко. Боль то отступала, то возвращалась новой волной. Я сжимала пальцы, впиваясь ногтями в ладони, чтобы хоть как-то удержаться в реальности. Дима сидел рядом, держал меня за руку. Его ладонь была тёплой, настоящей — единственное, что удерживало меня от паники.

В какой-то момент я почувствовала на себе взгляд.

Сначала я подумала, что мне показалось. Потом медленно подняла голову.

В дальнем конце зала, возле окна, сидела женщина в тёмном пальто и сером шарфе.

Та самая.

Сердце пропустило удар.

Она сидела спокойно, сложив руки на коленях, и смотрела прямо на меня. Между нами были люди, стулья, пространство — но мне казалось, что ничего этого не существует. Только мы.

Я резко дёрнула Диму за рукав.

— Это она, — прошептала я. — Та женщина. С улицы.

Он нахмурился, обернулся.

— Какая женщина?

Я моргнула.

Место у окна было пусто.

Никакого пальто. Никакого шарфа. Только грязное стекло и отражение мигающей лампы.

— Она… — я замолчала. — Там сидела женщина.

Дима вздохнул, провёл рукой по лицу.

— Маш, ты просто перенервничала. Боль, стресс… Показалось.

Я хотела возразить. Сказать, что я видела её так же ясно, как его сейчас. Но слова снова не пришли. Вместо этого меня накрыла слабость, и я просто кивнула.

Меня осмотрели, взяли анализы, что-то записали в карту. Молодая врач с усталыми глазами сказала, что серьёзных отклонений не видно, но нужно наблюдаться. «Гормональный сбой», «стресс», «переутомление» — стандартный набор слов, не объясняющих ничего.

Мы вернулись домой под утро.

Я уснула почти сразу, провалившись в тяжёлый, липкий сон.

Мне снилось, что я стою перед зеркалом, но отражение не повторяет моих движений. Оно улыбается, когда я не улыбаюсь. И в какой-то момент отражение наклоняется ближе к стеклу и шепчет:

— Это не твоя кровь.

Я проснулась в холодном поту.

Дни после этого потекли странно. Внешне всё было нормально: я ходила на работу, готовила ужин, смеялась над шутками Димы. Но внутри что-то изменилось, сместилось, как неправильно вставленная кость.

Кровотечение прекратилось так же внезапно, как началось. Врачи пожимали плечами. «Организм», «индивидуальная реакция», «ничего страшного».

А потом я начала замечать мелочи.

Мои вещи оказывались не там, где я их оставляла. На телефоне появлялись пропущенные вызовы с моего же номера. Однажды я нашла в сумке прокладку — такую же, как ту первую. Запечатанную. Я точно знала, что не покупала её.

Я выбросила её сразу же, не открывая. Но ночью мне снова снилась женщина.

На этот раз она стояла ближе.

— Ты всё ещё не понимаешь, — сказала она. — Это была не помощь. Это была передача.

— Чего? — спросила я во сне.

Она посмотрела на мой живот.

— Очереди.

Я проснулась с ощущением, будто внутри меня кто-то есть. Не ребёнок — нет. Что-то иное. Холодное, внимательное.

На следующий день я не выдержала.

Я достала прокладку из мусорного ведра в ванной — ту самую, первую. Я была уверена, что выбросила её тогда же. Но она лежала там, аккуратно сложенная, сухая, будто и не было ни воды, ни крови.

Я развернула её.

Надпись изменилась.

Теперь там было три слова.

«ТЕПЕРЬ — ТЫ — ЕЙ».

Я долго сидела на полу, прижимая прокладку к груди, и тихо плакала. Не от страха — от понимания.

Женщина подошла ко мне не случайно.

Она не ошиблась.

Она освобождалась.

А я… я приняла.

И теперь, когда я иду по улицам и вижу девушек — спокойных, счастливых, ещё «прозрачных», — я иногда чувствую, как что-то внутри меня шевелится и подсказывает: пора.

Я уже знаю, как это делается.

Это быстро.

Почти незаметно.

Просто вложить в ладонь.

И тихо сказать:

«Тебе это пригодится».