Я проснулся резко, будто кто-то толкнул меня изнутри сна.
Я проснулся резко, будто кто-то толкнул меня изнутри сна. В комнате было темно, но не кромешно: сквозь щель между шторами пробивался холодный свет уличного фонаря. Красные цифры электронных часов на тумбочке показывали 02:07.
Во рту было сухо, язык словно прилип к нёбу. Я сглотнул — безрезультатно. Хотелось воды. Обычное дело: я часто просыпаюсь ночью, особенно если поздно поужинал или выпил пива. Ничего необычного.
Я медленно сел на кровати, стараясь не разбудить жену. Она спала на боку, лицом к стене, укрывшись почти с головой. Её дыхание было ровным и глубоким. Я некоторое время смотрел на неё, прислушиваясь к ночным звукам квартиры: тихий гул холодильника, редкий треск старых труб, далёкий шум машин.
И тут я понял, что в гостиной работает телевизор.
Это было странно. Я точно помнил, что перед сном выключал его. Более того, мы вообще почти не смотрим телевизор — он стоит у нас скорее по привычке, чем по необходимости. Я нахмурился, но особого беспокойства не почувствовал. Может, заснул с пультом в руках? Может, жена включала и забыла выключить? Мысли были ленивые, сонные.
Я встал, нащупал тапочки и вышел в коридор.
Вода на кухне показалась божественно холодной. Я пил жадно, большими глотками, чувствуя, как живительная влага медленно возвращает мне ясность. Когда я поставил стакан в раковину, звук телевизора стал отчётливее. Он работал негромко, но достаточно, чтобы различить голоса. Какой-то фильм или сериал — мужской голос, потом женский, затем пауза.
Я вышел из кухни и направился в гостиную.
Свет от экрана резал глаза. Телевизор действительно был включён. На диване кто-то лежал — тёмный силуэт под пледом. Я не удивился. Я был уверен, что это дочь.
— Ты чего не спишь? — пробормотал я хриплым голосом.
Ответа не последовало. Я подошёл ближе, пытаясь разглядеть лицо. Экран мигнул, и в этот момент я услышал голос.
— Папа…
Голос был тихий, сонный, немного жалобный.
— Принеси, пожалуйста, одеяло. Мне холодно.
Меня накрыла волна привычной родительской нежности. Никакого страха, никакого сомнения. Просто усталость и желание сделать то, о чём просят.
— Сейчас, — буркнул я.
Я прошёл в спальню, открыл шкаф и достал дополнительное одеяло — то самое, которое мы храним на случай гостей. Оно пахло стиральным порошком и немного — пылью. Я даже не включал свет, всё делал почти на ощупь.
Вернувшись в гостиную, я не стал подходить близко. Просто бросил одеяло на диван, поверх пледа.
— Укрывайся, — сказал я. — И выключи телевизор.
Силуэт на диване слегка шевельнулся. Мне показалось, что я услышал тихое «спасибо», но не уверен. Я уже разворачивался, мысли снова тонули в сонной вате.
Я вернулся в спальню, лёг, повернулся на бок.
И именно в этот момент мысль ударила меня, как током.
Дочь ведь ночует сегодня у подруги.
Мы сами отвезли её вечером. Я помнил, как она смеялась, собирая рюкзак, как махала рукой из подъезда. Я помнил сообщение от матери той девочки: «Не переживайте, они уже спят».
Сердце пропустило удар.
Я открыл глаза. Комната показалась чужой. Темнота стала густой, давящей. Я медленно сел на кровати, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот.
— Это глупо, — прошептал я. — Ты просто перепутал. Ты сонный.
Я попытался найти рациональное объяснение. Может, жена? Нет, она спит рядом. Может, звук из телевизора? Но голос был слишком знакомым. Слишком… родным.
Я осторожно посмотрел на жену. Она не шевелилась.
И тут я снова услышал голос.
Он доносился из гостиной. Но теперь он был ближе. Чётче.
— Папа…
Пауза.
— Почему ты не укрыл меня?
Моё тело онемело. Я не мог пошевелиться. Голос был абсолютно идентичен голосу моей дочери. Та же интонация. Та же манера растягивать слова.
— Папа… мне очень холодно.
Я медленно встал. Ноги дрожали, словно не мои. Я сделал шаг в коридор, потом ещё один. Каждый метр давался с усилием.
Телевизор по-прежнему работал, но звук был выключен. Экран показывал помехи — серо-белый снег. Свет от него пульсировал, как больное сердце.
Диван был пуст.
Одеяло лежало на полу, аккуратно сложенное.
Я услышал шорох за спиной.
— Папа… — раздалось совсем рядом, почти у самого уха. — Ты же всегда обо мне заботился.
Я закричал.
Я развернулся, споткнулся, упал. В коридоре никого не было. Но я чувствовал — что-то было в квартире. Не человек. Не животное. Что-то, что знало нас. Что-то, что умело копировать.
Я бросился в спальню, захлопнул дверь и разбудил жену.
— Что случилось?! — она вскочила, испуганная.
— Это не она, — задыхаясь, повторял я. — Это не она. Она не дома.
— Кто «она»? — жена трясла меня за плечи.
В этот момент в дверь спальни постучали.
Тихо. Вежливо.
— Папа… — донёсся голос из-за двери. — Можно я войду? Мне страшно одной.
Жена побледнела.
— Ты… ты тоже это слышишь? — прошептал я.
Она медленно кивнула.
Мы сидели в тишине, не дыша. Стук повторился.
А потом голос изменился. Он стал ниже. Грубее.
— Откройте, — сказал он. — Я же уже здесь.
Телевизор в гостиной выключился сам.
И в полной темноте мы услышали, как что-то начинает смеяться.
Смех за дверью был негромким, почти детским, но в нём не было радости. Он был рваным, неровным, будто тот, кто смеялся, только учился этому звуку, подражал ему, не до конца понимая смысл. У меня сжались зубы так сильно, что заболела челюсть.
Жена сидела на кровати, прижав колени к груди. Я видел, как дрожат её руки.
— Это… это шутка, — прошептала она, но сама не верила своим словам. — Кто-то из соседей? Может, запись?
— В два часа ночи? — ответил я. — С голосом нашей дочери?
За дверью снова послышались шаги. Медленные, шаркающие. Они перемещались по коридору, потом остановились прямо у двери спальни. Я ясно представил себе, как оно стоит там, по другую сторону, наклонив голову, прислушиваясь к нашему дыханию.
— Мам… — снова раздался голос дочери. — Скажи папе, чтобы он открыл. Он всегда меня слушает.
Жена закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Её глаза наполнились слезами.
Я встал и медленно подошёл к двери. Внутри всё кричало, что делать этого нельзя, но какая-то иррациональная часть меня хотела убедиться. Хотела увидеть. Хотела понять.
— Кто ты? — спросил я, стараясь говорить твёрдо.
За дверью наступила пауза. Такая длинная, что я уже подумал, будто оно ушло.
— Я же твоя дочь, папа, — наконец ответил голос. — Ты сам меня впустил.
Эти слова обожгли сильнее любого крика. Я вспомнил, как бросил одеяло. Как даже не посмотрел в лицо. Как принял присутствие на диване за что-то само собой разумеющееся.
— Уходи, — сказал я. — Ты здесь не желанно.
Снова смех. Теперь ближе к полу, будто существо присело.
— Уже поздно, — прошептало оно. — Вы меня признали.
Свет в спальне мигнул и погас. Жена вскрикнула. В темноте мы услышали, как дверная ручка медленно поворачивается.
Я навалился на дверь всем весом, чувствуя, как с другой стороны в неё упираются. Сила была не огромной — скорее настойчивой. Как у ребёнка, который тянет дверь, проверяя, уступят ли ему.
— Папа, — заскулил голос, — ты делаешь мне больно.
— Не верь ему, — прошептала жена. — Что бы ни случилось, не верь.
Давление прекратилось. Ручка вернулась в исходное положение. Наступила тишина.
Минуты тянулись бесконечно. Мы не двигались. Я считал удары сердца, боясь, что если отвлекусь, оно снова появится.
Наконец из коридора послышались удаляющиеся шаги. Затем — щелчок выключателя. Свет в гостиной погас.
Я не знаю, сколько мы так просидели. Возможно, часы. Возможно, секунды.
Когда за окном начало сереть, я всё же рискнул открыть дверь. Коридор был пуст. Квартира — обычной. Слишком обычной.
Телевизор был выключен. Диван стоял на месте. Одеяло аккуратно лежало на подлокотнике, словно его кто-то сложил обратно.
Мы не спали до утра.
А в восемь часов раздался звонок телефона.
— Алло? — сказал я хриплым голосом.
— Доброе утро, — раздался голос матери подруги. — Простите, что так рано… Ваша дочь всё ещё спит. Но она всю ночь говорила во сне. Повторяла одно и то же.
У меня похолодели руки.
— Что… что именно она говорила?
Пауза.
— Она звала вас. И всё время спрашивала… почему вы не принесли ей одеяло.
Телефон выпал из моей руки.
С тех пор я больше никогда не встаю ночью, если слышу голос.
Даже если он звучит точно как голос моего ребёнка.