Я никогда не знала свою мать. То есть знала

Я никогда не знала свою мать. То есть знала, конечно — знала, что она существует где-то в мире, что у неё наверняка есть имя, может быть, семья, друзья, дом, работа. Знала, что она дышит тем же воздухом, по которому иду я, и видит то же солнце, которое светит мне. Но это знание было абстрактным, как знание о далёкой звезде, которой дают имя, но которую никто толком не видел.

Моя мать родила меня в семнадцать лет — почти ребёнком. И сразу отказалась. Так рассказывала тётя Лена — мамина старшая сестра, которая взяла меня к себе и растила как свою. По сути, именно она была моим единственным настоящим родителем.

Долго я не задавала вопросов. Дети удивительно быстро привыкают к тому, что их боль — норма. Я воспринимала всё как данность: вот другие дети живут с мамами и папами, а я с тётей. Вот у других мама приходит на утренники, а меня всегда приводит Лена. И, хоть я и видела иногда в глазах учителей удивление — мол, почему у девочки нет хотя бы бабушки или дедушки — я сама не ощущала себя какой-то другой.

Но детство заканчивается, как заканчивается любая эпоха — внезапно, но с чётким последствием.

Когда мне исполнилось двенадцать, Лена впервые всерьёз заболела — обычная простуда, но затянулась она надолго, а в какой-то момент врачи заподозрили осложнения. Я очень испугалась. Мне тогда впервые пришла мысль, что если с Леной что-то случится, я останусь одна на всём свете.

И именно в тот период я впервые вслух произнесла:

— А где моя мама?

Лена долго молчала. Она сидела на кухне с чашкой чая, а я стояла посреди комнаты, с по-детски прямой спиной и сжатыми кулаками.

— Она… живёт своей жизнью, — наконец сказала Лена.

— Она меня бросила?

— Она была ребёнком, Маш… Ей было очень тяжело.

— А сейчас? Она могла бы… ну… хотя бы написать?

— Машенька, — Лена вздохнула, — иногда люди настолько боятся своих ошибок, что делают вид, будто их в прошлом не было. Они прячутся от собственных решений.

Эти слова тогда ничего мне не объяснили, но осели внутри.

Прошли годы. Лена выздоровела, и жизнь пошла своим чередом. Но мысль о матери уже пустила корни, и чем старше я становилась, тем глубже прорастала. К семнадцати годам я уже твёрдо знала: когда-нибудь я её найду.

Тётя не препятствовала. Но и не помогала.

— Я не хочу лезть в её жизнь, Маша. Но если ты решишь искать — я не остановлю.

И вот, когда мне исполнилось двадцать, когда я уже училась в университете и снимала маленькую комнату на окраине города, я наконец решилась.

1. Поиск

Сначала всё оказалось странно просто. Как будто сама судьба подталкивала меня.

Я пошла в ЗАГС, запросила архивные документы. Нашла полное имя матери — Вера Сергеевна Малышева. Узнала дату рождения, узнала, что она официально проживала в соседнем городе.

Потом — соцсети. Несколько бессонных ночей. Несколько десятков вариантов. И вот — профиль: женщина лет тридцати семи, ухоженная, с ослепительной улыбкой, позирующая где-то на курортах, в ресторанах, на фоне идеально подобранных интерьеров.

Её глаза — мои глаза.

Чёткая линия скул — мои скулы.

Манера держать голову чуть вбок — которую я считала собственным странным жестом — её.

Отходив от экрана, я плакала. Горько, беспомощно. Лена в такие моменты обычно говорила:

— Плачь, Машка, плачь. Слёзы — это не слабость, это вода, которая смывает боль.

Но сейчас рядом никого не было.

Через два дня я написала ей первое сообщение. Короткое, сухое:

«Здравствуйте. Меня зовут Мария. Я… ваша дочь».

Ждала ответа сутки. Потом ещё сутки. Через неделю поняла: ответа не будет.

Тогда я решилась на то, чего боялась. Я нашла её адрес — в документах ЗАГСа он не обновлялся уже десять лет, но я решила попробовать. Я купила скромный букет — белые хризантемы — и поехала.

2. Встреча

Подъезд оказался светлым, чистым, явно отремонтированным. Квартира — на пятом этаже. Я поднялась пешком, потому что боялась застрять в лифте — сердце и так стучало так, будто вот-вот разорвёт грудь изнутри.

Я постучала.

Дверь почти сразу открылась.

Женщина из фотографий стояла передо мной, но в жизни она выглядела ещё красивее — элегантная, уверенная, с таким спокойным выражением лица, какое бывает у людей, привыкших к благополучию.

— Да? — спросила она, и я поняла, что её голос я тоже уже слышала — во сне, в воображении, в детских фантазиях.

Я попыталась что-то сказать, но язык моментально стал деревянным.

— Я… — еле выдавила я. — Я — Маша. Моя фамилия…

— Я знаю, кто ты, — перебила она негромко. — Ты писала.

И всё. Никаких эмоций. Никакой растерянности, боли, радости, шока — ничего.

— Можно… войти? — спросила я, надеясь, что сейчас лёд треснет.

Вера посмотрела на меня так, будто оценивает деловое предложение. Потом медленно покачала головой.

— Нет. И… лучше забудь обо мне.

Слово «забудь» словно ударило по лицу.

— Как?.. Почему?..

Она закрыла глаза на секунду — как будто сама от себя что-то скрывала. Когда снова посмотрела — в зрачках было нечто похожее на страх.

— У меня семья, — сказала Вера. — Муж. Он… человек влиятельный. Если он узнает о тебе…

Она замолчала.

— Если узнает, он меня бросит. Понимаешь?

— И что? — вырвалось у меня. — Он бросит тебя за то, что ты родила ребёнка, будучи подростком? Это же… это же жизнь!

— Маша, — впервые она произнесла моё имя. — Уходи. И больше никогда не приходи.

Дверь закрылась.

Долго я стояла, опершись лбом о холодный металл. Потом спустилась вниз, выбросила букет в урну и пошла пешком до остановки — не разбирая дороги, не чувствуя ни холода, ни усталости.

В ту ночь я не спала.

Прошёл месяц. Потом три. Потом год.

Я пыталась забыть. И почти получилось.

3. Нежданный гость

Один ноябрьский вечер — поздний, промозглый, тихий — я сидела дома, укутанная в шерстяной плед, и доделывала курсовую. В окно бил дождь. Капли стекали медленно, как будто и им было холодно.

Стук в дверь прозвучал неожиданно.

Я вздрогнула.

Соседка всегда звонила, а не стучала. Курьер я не ждала. Никто обычно ко мне не приходил — я жила слишком спокойно и уединённо.

Стук повторился — настойчивее.

Я подошла к двери, посмотрела в глазок… и оцепенела.

На площадке стоял мужчина. Лет сорока пяти. Высокий, широкоплечий. В дорогом пальто. Лицо — благородное, статное. И совершенно мокрое — то ли от дождя, то ли от слёз.

Его глаза… Они были красными. Настолько красными, что у меня внутри что-то оборвалось.

Я открыла дверь.

— Вы кто? — спросила я осторожно.

Мужчина сглотнул, будто слова застревали у него в горле.

— Мария? — его голос был хриплым.

— Да.

— Я… — он сделал паузу, зажмурился. — Я муж Веры.

Мир остановился. Оглушительно. Беззвучно.

Я почувствовала, как подгибаются колени.

— Можно… войти? — спросил он едва слышно.

Я молча отступила.

Он вошёл, снял пальто — движения были медленные, словно он находился в каком-то туманном мире, где всё происходит не по его воле.

— Я знаю о тебе, — сказал он, не поднимая глаз. — Уже год.

Я вцепилась пальцами в край пледа.

— Год?

Он кивнул.

— Вера… не смогла. Она… она боялась. Но я нашёл письма. Её старые… письма, которые она писала тебе, но так никогда и не отправила.

Меня будто ударили током.

— Письма?..

Он опустил руку в карман и достал небольшой аккуратно перевязанный свёрток — пожелтевшие конверты, перевязанные тонкой светлой лентой.

— Она берегла их. Все годы. Писала — и прятала. Она думала, что так правильно. Что её жизнь… наша жизнь… слишком хрупкая, чтобы что-то менять.

Его голос дрогнул. На глазах появились слёзы.

— Но я должен сказать тебе…

Он снова замолчал. Затем выдохнул, как человек, который собирается произнести что-то необратимое.

— Веры больше нет.

4. Падение тишины

Слова не сразу дошли до сознания.

Они прозвучали хрипло, тихо, но в моей голове взорвались, как граната.

— Как… нет?.. — прошептала я. — Вы… что?..

Мужчина медленно кивнул.

— Несчастный случай. Две недели назад.

Он сел на стул, почти рухнув. Казалось, силы покинули его.

— Она… — он закрыл лицо ладонями. — Она очень мучилась. Душевно. Год назад, когда ты пришла… она потом целую ночь плакала. Я ничего не понимал. Она сказала, что это старая знакомая, что-то такое… Но я видел, что это ложь.

Он поднял глаза.

— Через месяц она призналась. Всё сказала. И о тебе. И о том, что отказалась. И о том, как ненавидела себя за это.

Я вдохнула резко — так, что стало больно.

— Она могла… — я глотнула. — Она могла поговорить со мной. Она могла сказать хоть что-то!

— Она боялась, — сказал он. — Боялась потерять всё, что построила после того, как выбросила из жизни то, что когда-то любила до безумия.

У меня перехватило дыхание.

— Она… любила? Меня?

Он кивнул. Медленно. Уверенно.

— Она сказала, что каждый твой день рождения она отмечала. Одна. В тишине. Покупала маленький магазинный торт, зажигала свечу и… плакала.

Я прикрыла лицо руками. Слёзы текли сами собой — горячие, горькие.

Мужчина протянул мне конверты.

— Я… должен это тебе отдать.

Я взяла их дрожащими пальцами. Внутри, в первом конверте, лежал маленький детский снимок: девочка лет четырёх со смешным хвостиком и огромными глазами.

Почерк под фотографией был тонким, аккуратным:

«Моя девочка. 2005. Я всё помню».

Мир начал кружиться. Я слышала тиканье часов — громкое, будто удары молота. Слышала дождь за окном. Слышала, как мужчина пытается что-то ещё сказать…

Но всё это было как за стеклом.

5. Исповедь

Когда я немного пришла в себя, он сидел на краю дивана и смотрел в окно.

— Почему вы пришли ко мне? — спросила я, вытирая лицо.

Он долго молчал.

— Потому что она этого хотела, — сказал он наконец. — В последних словах, которые она успела сказать… она попросила меня найти тебя. И сказать, что…

Он сглотнул.

— Что она любит тебя. Всю жизнь любила.

Снова слёзы — у него, у меня.

— Господи… — прошептал он. — Я так злюсь на неё, понимаешь? Я злюсь, что она жила с этим, но мне не сказала раньше. Что мучилась. Что обманывала себя. И меня. И тебя.

Он поднял взгляд — глаза были покрасневшими, уставшими.

— Но больше всего я злюсь на себя. Потому что… если бы я узнал раньше… я бы никогда… никогда не позволил ей оттолкнуть тебя.

Он вздохнул, затем добавил почти шёпотом:

— Ты должна знать: я бы её не бросил. Ни за что.

Я закрыла глаза. После года ненависти ко всем, кто связан с моей матерью, я вдруг почувствовала только бесконечную усталость.

— Что мне теперь делать? — спросила я. — Что делать со всеми этими письмами? С этими словами? С пустотой?

Мужчина встал и подошёл ближе.

— Жить. Чтоб она была спокойна.

И неожиданно — осторожно — он обнял меня. Неловко, почти чуждо, но искренне.

— Мы с тобой… оба потеряли её, — сказал он. — И нам теперь нужно учиться говорить о ней без боли.

6. Последний конверт

Когда он ушёл, я долго сидела на полу среди разложенных писем. Их было больше двадцати.

Одни — детские, когда мне было два года, три, пять.

Другие — из подросткового возраста, когда она уже жила другой жизнью.

Но один конверт лежал отдельно, отбитый свежестью бумаги.

На нём было написано:

«Если когда-нибудь решусь отдать… Маше».

Я дрожащими руками открыла.

Моя девочка.

Если ты читаешь это письмо, значит, я не смогла или не успела сказать тебе всё лично.

Я много лет живу с тем, что отказалась от тебя. Мне было семнадцать. Мне казалось, что я не справлюсь, что лучше сломать себя, чем сломать тебя. Я ошиблась.

Каждый день своей жизни я думала о тебе. Каждый праздник. Каждый успех. Каждую боль.

Я не имела права переступить через свой страх, и поэтому заставила тебя переступить через свой.

Прости меня.

Если когда-нибудь позволишь — я бы хотела, чтобы ты знала: я гордилась бы тобой. Какая бы ты ни была — ты бы всё равно была моей девочкой.

Люблю.

Мама.

Я рыдала над этим письмом до самого рассвета.

А потом… наступила тишина.

Тишина — не пустая.

Тишина — как после грома.

Когда воздух уже чист, но ещё дрожит.

7. После

Прошло несколько месяцев.

Мы с мужем Веры — его звали Алексей — стали иногда созваниваться. Он не пытался занять место кого-то в моей жизни, просто… хотел знать, как я. А я — странное дело — хотела знать, как он.

Вера ушла, но она оставила нас друг другу — двух людей, которые никогда бы не встретились, если бы не её страх.

Я оформила документы, чтобы забрать её вещи — небольшую коробку, где лежали фотографии, дневники, несколько украшений. Среди них — тонкое серебряное кольцо. В детстве такое было у Лены — я всегда восхищалась им.

Я ношу его теперь.

Не как память о матери, которую потеряла, а как память о матери, которую всё-таки нашла.

Не так, как мечтала.

Не так, как ждала.

Но нашла.