Я работал в книжном магазине уже почти семь лет.
Я работал в книжном магазине уже почти семь лет.
Достаточно долго, чтобы перестать замечать пыль на верхних полках, чтобы на слух отличать звук раскрываемого тома от шороха куртки, под которой прячут украденное, и чтобы разучиться удивляться людям.
Книги меняются. Люди — нет.
Наш магазин стоял на углу старой улицы, где ещё сохранились чугунные фонари и тротуарные плиты с трещинами, похожими на морщины. Туристы сюда не заходили. Наши покупатели — местные: учителя, студенты, пожилые женщины, которые любили «настоящую бумагу» и запах типографской краски.
Я был старшим продавцом. Не начальником — это важно. Начальник у нас был один, и кабинет его находился на втором этаже, за дверью с матовым стеклом и золотистой табличкой «Управляющий».
В тот вечер магазин почти опустел. За окнами уже темнело, и фонари зажглись с тихим электрическим щелчком. Я стоял у стойки, заполняя отчёт, когда заметил её.
Девочка-подросток. Лет четырнадцать, не больше. Худенькая, в слишком тонкой куртке для начала октября. Тёмные волосы собраны в неровный хвост, будто она делала это наспех, глядя в мутное зеркало. Она ходила между полками слишком осторожно — так ходят те, кто боится быть замеченным.
Я наблюдал краем глаза. Опыт подсказывал: если человек виноват, он сам себя выдаёт.
Она остановилась у полки с художественной литературой. Рука дрогнула, когда она вытянула книгу. Старое издание. Потёртая обложка. Я знал эту книгу — роман, давно снятый с массового производства, но любимый теми, кто вырос в девяностых.
Она прижала книгу к груди. Потом огляделась. И медленно, почти торжественно, засунула её под куртку.
Я вздохнул.
В такие моменты всегда есть выбор: сделать вид, что не заметил, или выполнить работу. Камеры у нас были, и начальник регулярно проверял записи. Закрывать глаза означало рисковать своей должностью.
Я вышел из-за стойки и подошёл к ней, стараясь не выглядеть угрожающе.
— Девочка, — сказал я тихо. — Подожди.
Она вздрогнула, будто её ударили током. Глаза расширились, губы побелели. Она сделала шаг назад.
— Я… я ничего… — начала она, но голос сорвался.
— Пожалуйста, — сказал я мягче. — Просто верни книгу.
И тогда она заплакала.
Не показательно. Не театрально. Она словно сломалась изнутри: плечи обмякли, дыхание сбилось, слёзы потекли сами, без рыданий. Она сжала книгу ещё крепче и прошептала так тихо, что я едва расслышал:
— Это была самая любимая книга моей мамы. Я хотела положить её на её могилу.
Слова повисли между нами.
Я почувствовал, как что-то сжалось в груди. Я не знал, что сказать. За годы работы я слышал десятки оправданий — глупых, лживых, отчаянных. Но в её голосе не было лжи. Только усталость и боль, слишком тяжёлая для детского тела.
— Она умерла в прошлом месяце, — добавила девочка. — У нас больше ничего нет.
Я посмотрел на книгу. Потом на неё.
Я знал, что делаю.
Я забрал книгу, подошёл к кассе и оплатил её сам. Девочка смотрела на меня, будто не верила происходящему. Я протянул ей книгу уже в пакете.
— Возьми, — сказал я. — Иди.
Она стояла ещё секунду, потом шагнула ко мне и крепко обняла. Так крепко, как будто боялась, что я исчезну. Я неловко похлопал её по спине.
И тогда она вложила мне что-то в ладонь.
— Возьми, — прошептала она. — Она тебя защитит.
Это была брошь. Старая, тяжёлая, из тёмного металла. В форме цветка с острыми лепестками. В центре — мутный камень, словно затуманенное стекло. Она выглядела… неуместно. Слишком старо. Слишком серьёзно для ребёнка.
— Это мамино, — сказала девочка. — Она всегда говорила, что брошь хранит от бед.
Я хотел отказаться. Правда хотел. Но она уже отступала к двери, вытирая слёзы рукавом.
Колокольчик над входом звякнул, и она исчезла в сумерках.
Я остался стоять с брошей в руке.
На следующий день начальник вызвал меня к себе.
Это случилось утром, почти сразу после открытия. Секретарша бросила на меня сочувственный взгляд.
— Он зол, — прошептала она.
Я поднялся по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом в груди растёт тяжесть. Камеры. Отчёты. Я не сомневался: он всё знает.
Я постучал и вошёл.
Начальник стоял у окна. Обычно аккуратный, он выглядел растрёпанным. Галстук был ослаблен, лицо — бледным. Он резко обернулся.
— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал?! — рявкнул он.
— Да, — ответил я честно.
— Ты оплатил товар за воровку! — Он ударил кулаком по столу. — Ты понимаешь, что это нарушение? Прецедент!
Я открыл рот, чтобы объяснить, но замер.
Потому что увидел, что лежит у него на столе.
Та же самая брошь.
Та же форма. Те же острые лепестки. Тот же мутный камень.
Кровь похолодела в жилах.
— Откуда… — прошептал я.
Начальник замолчал. Его злость вдруг сменилась страхом.
— Значит, она и тебе дала? — тихо сказал он.
Мы смотрели друг на друга, и я понял: это только начало.
Начальник медленно опустился в кресло, словно ноги перестали его держать. Он смотрел на брошь так, будто она могла в любой момент шевельнуться.
— Сядь, — сказал он глухо. — Нам нужно поговорить.
Я сел напротив. Сердце билось неровно, в ушах стоял гул. Я машинально коснулся кармана — моя брошь была там. Я не доставал её с вечера. Почему-то не смог.
— Эта вещь… — он запнулся, подбирая слова. — Она уже появлялась здесь. Раньше.
— Когда? — спросил я.
Он усмехнулся, но в усмешке не было ни капли юмора.
— Двадцать лет назад. Когда я ещё не был управляющим. Когда этот магазин принадлежал другому человеку.
Он наклонился вперёд.
— Моему отцу.
Я молчал.
— Однажды к нам пришла женщина. Молодая, но уже больная. Очень спокойная. Она часами могла стоять у полок, гладить корешки книг, словно прощаясь. Отец часто говорил, что она выглядит так, будто живёт наполовину не здесь.
Начальник сглотнул.
— Она тоже пыталась украсть книгу. Ту самую.
Холод пробежал по спине.
— Отец поймал её, — продолжал он. — И… сделал то же, что и ты. Заплатил за неё сам.
— А брошь? — спросил я.
— Она дала её ему, — кивнул он. — С теми же словами. «Она тебя защитит».
Мы замолчали.
— Через неделю, — сказал он наконец, — отец погиб.
Комната словно сжалась.
— Несчастный случай, — быстро добавил он. — Так сказали. Пожар. Короткое замыкание. Но странно вот что: огонь уничтожил весь склад… кроме его кабинета. И кроме стола. На котором лежала эта брошь.
Он закрыл лицо руками.
— Я нашёл её после похорон. Хотел выбросить. Но не смог. Словно что-то… не позволяло.
Я почувствовал, как брошь в кармане стала тяжёлой, почти горячей.
— А вчера, — продолжил он, — я принёс её сюда. Сам не знаю зачем. Просто… захотел. И сегодня ты входишь и смотришь на неё так, будто увидел призрак.
Он поднял на меня взгляд.
— Теперь расскажи мне про девочку.
Я рассказал всё. Каждое слово. Ни разу он меня не перебил.
Когда я закончил, он долго молчал, потом тихо сказал:
— Значит, она вернулась.
— Кто? — спросил я, хотя ответ уже знал.
— Та женщина, — сказал он. — Или кто-то, связанный с ней.
В тот день мы разошлись в молчании. Он не уволил меня. Даже не сделал выговор. Только попросил:
— Если что-то начнёт происходить… скажи мне первым.
И началось.
Сначала — мелочи. Клиенты стали говорить странные вещи. Кто-то уверял, что видел в магазине женщину в чёрном, которая исчезла между полками. Кто-то жаловался на холод, внезапно охватывающий возле отдела художественной литературы.
Потом пропала книга. Та самая. Мы оба проверили камеры. На записи было видно, как книга сама падает с полки ночью, когда магазин пуст.
А потом я снова увидел девочку.
Она стояла у входа, точно так же, как в тот вечер. Но выглядела иначе. Спокойнее. Старше. Будто с неё сняли тяжёлый груз.
— Спасибо, — сказала она. — Мама нашла покой.
— А брошь? — спросил я.
Она улыбнулась. Грустно.
— Она не защищает, — сказала она. — Она переносит.
— Что?
— Боль. Вину. Долги, — прошептала девочка. — Кто берёт её — берёт и то, что было не отпущено.
Я понял всё слишком поздно.
— Ты можешь отказаться, — добавила она. — Если передашь её дальше.
— Кому? — спросил я.
Она посмотрела мне за спину.
Я обернулся.
В магазине стоял новый посетитель. Женщина. Бледная. С усталым, знакомым взглядом. Она медленно шла к полке с той самой книгой.
Колокольчик над дверью тихо звякнул.
Я сжал брошь в кармане.
И шагнул вперёд.