Выкинем невестку — а моя Лена с детьми переедет сюда!

— Выкинем невестку — а моя Лена с детьми переедет сюда! — решила Галина Ивановна на кухне, и её слова повисли в воздухе как тяжёлый влажный воздух перед дождём. — А ей съёмной хватит!

Татьяна проснулась раньше будильника. Всё, как обычно: сперва в спину — храп Сергея, потом из окна — сизо-серый рассвет, и уже после — мысли. Тяжёлые, вязкие, как клей. Снова понедельник. Снова бухгалтерия. Снова домой с головной болью и мешками под глазами. А в субботу экзамен. Последняя сессия. Диплом вот-вот. Терпеть осталось чуть-чуть.

Сергей лежал раскинувшись, уткнувшись носом в подушку. С тех пор, как его сократили с автосервиса, встал он как-то вяло. Полгода перебивался шабашками — глушители, бамперы, покраска в гараже у Санька. День есть, день нет. А Галина Ивановна всё звенела, как будильник без кнопки «выключить»:

— На что вы живёте? Она у тебя учится, а ты валяешься. Дом пустой, еды нет. Вы вообще нормальные?

Татьяна старалась не отвечать. Иногда улыбалась — так, вежливо, почти как знак смирения. Иногда молчала до побелевших губ.

На кухне было прохладно. Под окнами — заросший пыльной сиренью двор, хрущёвка с облупившейся краской на балконах. Соседка снизу, тётя Вера, уже шуршала веником, гоняя окурки с лестницы. Где-то за стенкой тикал будильник, ровно, методично, напоминая о том, что день начался, а она всё ещё в ловушке между сном и пробуждением.

Татьяна включила чайник и уставилась на пятно на линолеуме. Она всё время натыкалась на это пятно — под стулом, круглое, как капля кофе. Но кофе здесь никогда не пили. Пятну лет десять. Оно было как память, как предупреждение о том, что дом — это чужое пространство, несмотря на годы совместной жизни.

— Встанешь? — крикнула она через коридор. — Или опять проспишь до обеда?

Сергей отозвался не сразу:

— Сейчас… Только не ори, а.

— Я не ору. Я спрашиваю, — сдержанно ответила Татьяна и налила себе чай. — Твоя мама, кстати, вчера звонила. Сказала, зайдёт. Сегодня. Или завтра. Она сама не знает.

— Ну и пусть заходит, — буркнул он. — Она ж у нас как комета: появилась, нагадила, исчезла.

Она хотела ответить резко, но промолчала. Лучше уж комета, чем землетрясение. Галину Ивановну не любила вся округа. Таких баб звали «всезнающими». Всё она знала: как воспитывать детей, как хранить семью, как жить без долгов и без дипломов.

Когда Татьяна вышла замуж за Сергея, мать его ещё держалась. Принесла одеяло в подарок, потом исчезла на год. Но стоило Сергею остаться без постоянной работы, как мама явилась — с котлетами, тряпками и нотациями.

В этот день Галина Ивановна пришла после обеда. В плаще, с целлофановым пакетом и суровым лицом.

— О, вы дома. Ну, как вы тут? Не сдохли с голоду-то?

— Проходите, мама, — Сергей пошёл к ней навстречу, растерянно улыбаясь. — Чай будешь?

— А у вас что, есть? — она уже прошла в кухню и открыла холодильник. — Ну-ну. Пельмени. На ужин? Это вы на пельменях семью строите?

— Мы нормально питаемся, — ровно сказала Татьяна, сжимая пальцы.

— Ага, — хмыкнула свекровь. — Только вон сын мой похудел, бледный как смерть. На улицу бы его, на работу. А то развалился вон на диване с этой… вашей учёбой.

Сергей вздохнул:

— Мам, ты что пришла-то? Опять ругаться?

— Нет. Пришла посмотреть. Внучков, думаю, ждать или уже не надеяться?

Татьяна замерла. У неё в горле пересохло.

— У нас пока другие планы, — тихо, но отчётливо произнесла она.

— Ну да, планы. Бумажки свои писать. Говорю же: толку от этих дипломов, как от козла молока. Ты б лучше на две работы устроилась, как нормальные люди. Или родила бы уже, вон, двадцать восемь тебе, не девочка.

Сергей попытался перевести разговор:

— Мам, ну что ты… Таня молодец. Учится, работает. Я бы сам не вывез.

— Конечно, не вывез, — отрезала Галина Ивановна. — Ты у меня мягкотелый. А ей — удобно. Хозяйство не ведёт, детей нет, на шее у тебя сидит, и всё у неё по плану.

Татьяна смотрела на свекровь, как на утюг, который вот-вот упадёт ей на голову.

Внутри росла злость. Но привычка — терпеть. Дотерпеть до конца. До диплома. До новой квартиры. До тишины.

— Мам, — попытался вмешаться Сергей, — ну хватит. Мы сами разберёмся. Ты ж в гости пришла, а не в комиссию по нравам.

— Я мать. Я имею право. К тому же, квартира-то не ваша, а моя. Я её вам оставлю. Но если вы с головой не дружите, могу и передумать.

Вот оно. Вот оно. Прошептало где-то внутри: «началось».

Квартира. Этот несчастный дарственный договор. Когда они поженились, Галина Ивановна оформила на Сергея «временную регистрацию» в своей двухкомнатной, но жить там с ними не стала. Сама переехала к дочери — Лене. Но ключи от квартиры хранила. И документы. И «напоминала», что это — её. Чтобы не зазнавались.

— Ты же сама сказала, — начал Сергей осторожно, — что оформишь всё на меня. Мы же не чужие.

— Пока не чужие. Пока я вижу, что ты хоть что-то пытаешься. Но если твоя жена будет дальше носом крутить и тебя из дома выгонять…

— Никто никого не выгоняет, — сдавленно сказала Татьяна. — Мы живём, как можем. И давайте не начинать вот это всё.

— А что, тебе сказать правду — это уже «начинать»?

Она говорила будто спокойно, но в голосе была сталь. Та, от которой царапает слух. От которой потом неделями болит голова.

Татьяна оперлась на стол. Глаза — в кружку. Спина горит.

Внутри всё металось: «Сказать? Промолчать? Сказать?»

Но она выбрала — промолчать.

Галина Ивановна ещё долго сидела. Ела котлеты, которые принесла. Придирчиво смотрела на кухню, на батареи, на занавески. На Татьяну — особенно.

А потом встала и, надевая плащ, бросила:

— Ладно. Живите. Как хотите. Только потом не бегайте — помоги. А то я — не благотворительный фонд.

Когда дверь за ней закрылась, в кухне наступила тишина. Такая, будто после пожара. Ещё пахло гарью. Ещё дрожали стены.

Сергей первым нарушил молчание:

— Ну… пронесло вроде?

Татьяна повернулась к нему медленно:

— Пронесло? Ты слышал, что она сказала? Что квартира — не твоя? Что я тебя из дома выгоняю? Что я на шее?

Он пожал плечами. Пошёл к холодильнику.

— Таня, ну ты же знаешь маму. У неё язык, как помело. Не принимай близко.

Она почувствовала, как под ногами нет опоры.

— А ты не думаешь, что она — не просто болтает? Что она думает так? Что если она захочет — мы оба будем на улице?

Сергей устало сел на табурет.

— Ну а что мне делать? С мамой ссориться? Ты хочешь, чтобы я ей крикнул, что она… кто? Ведь она мать.

— А я кто тебе? Я — кто?

Он не ответил.

И тогда она поняла, что всё только начинается.

Что «мама» — это не комета. Это осадок. Который медленно оседает в чашке. А потом ты пьёшь. Глотаешь. И улыбаешься.

Татьяна встала. Сняла фартук. Посмотрела на Сергея. И пошла в комнату.

Перед экзаменом — нельзя болеть.

А боль у неё начиналась всегда одинаково — с мамы. С чужой мамы. Которая думала, что всё ещё хозяйка.