Калина никогда не любила свою невестку.

Калина никогда не любила свою невестку. И дело было не в старой вражде между свекровью и невесткой, как это часто бывает, а в чистом, непритворном неприязнении. Просто она не могла принять эту женщину. Какая она, думала Калина, такая уж странная и нелепая? Как только заговорит, — словно трубой ерихонской, одно глазо прищурено, лицо всё в веснушках, волосы жёсткие, словно проволока, сама длинная, руки как палки, ноги как дышла, глаза водянистые, вытаращенные… Тьфу! Что это за женщина такая?

Опанас привёз её с далёких краёв, с тех мест, где, видно, все такие. А у них, на родине Калины, совсем другие люди — маленькие, чёрноокие, с мягкими, как лён, волосами, личико чистое, всё скромное и умелое. Как раз там, в соседнем селе, Калина уже присмотрела себе подходящую невестку — Уляну Чорнушину, такую лёгкую, смехотливую, поёт, работает, словно сама родилась, чтобы быть хозяйкой. Она уже сговорилась с отцом Уляны, Иваном Чорнушиным. Тот тоже не против родственных связей с Рябченками. Оставалось только дождаться, когда Опанас отслужит и вернётся домой, чтобы сыграть свадьбу.

Да, Уляна была молода, всего пятнадцать лет, но это ничуть не смущало Калину. Главное, что она была непорочна, не разболтана по миру, как эти городские девицы, сразу к мужу. А хозяйкой будет хорошей: и пирог принесёт, и масло сама сбивает, видно, хочет угодить свекрови — молодец, уважала её Калина. Уже и деток представляла, онучат нянчила, и про себя мечтала, как они, старики, будут пить чай с будущей невесткой и обсуждать молодёжь, объединяя два хозяйства в одно.

У Калины пятеро детей — четыре дочери и самый младший сын, Панасик. Муж её уже давно ушёл, времена были тяжёлые, осталась она одна с детьми, но хозяйство крепкое, всё подготовлено. Дочерям приданое сделано, на возах, а не на тачанках. Всё готово было лишь для Панасика: приданое его невестке Горпина собирала с самого рождения. Уляна, младшая в семье, как раз подходила по возрасту.

Калина уже видела, как будут жить вместе: младые в своём уголке, старые — в соседней комнате, по столам сидят, делят заботы, радуются. И мечтала: вот будут пить чай, обсуждать молодёжь, а она тихо наблюдать за всем, словно в детстве, в своих райдужных снах.

Приснилось ей однажды, что бежит полем, ноги не болят, руки расправлены, а навстречу — чёрноокий мальчик, волосы развеваются на ветру, зовёт: «Бабуню, бабуню, иди сюда!» Ох, проснулась Калина, а сама улыбается. Приснился внучок — чудо!

Вскоре вернулся Панасик, не один, а с невестой, городской, худенькой, выше его ростом почти на голову, волосы — проволочные, глаза вытрещенные, лицо рудое… «Матинко моя, жёнка…» — подумала Калина. «Да неужели это… шутка?»

— Знакомьтесь, мамо, — сказал Панасик, — это Катерина, моя жена.

Калина упала на землю. Как так? Сын привёз не ту, не ту, которую она выбрала, а вот эту, рудую, высокую, с «трубой вместо голоса».

— Васю! — крикнула она соседскому мальчику, — за вухо его, негідника!

— Аяяй, тітко Калино, чего бьёшься? — забеспокоился Вася.

— Ану, признайся, ты писал Панасику письма? Про невесту?

— Конечно писал, маленькая ещё Уляна, а Панас старый…

— Молчи, знай, кого б ты хотел женить! — злобно сказала Калина. — Эта не для него!

— Всё я правильно писал, — оправдывался Вася, — у дядька Панаса спросите.

— А я спрошу, — шепнула Калина себе под нос, — эта рудая принцесса… в два счёта улетит из нашего дома!

— Панасику, что ты получил из армии? — продолжала спрашивать она сына.

— Получал, мамо, регулярно.

— А про Уляну? Про Уляну, я писала…

— Про Уляну? Так она учится, хочет быть врачом, людей лечить. А что? Я поддерживаю, молодец дівчина.

— Какого врача? — удивилась Калина. — А замужество?

— Мамо, с какой Уляной? — удивился Панас. — Моя жена законная — Катерина.

— Ооо! — завопила Калина. — Мы же сговорились, а ты, Панасе, хочешь позорить девку? Вижени, сейчас же!

— Мамо, успокойся, — рассердился сын, — сил нет слушать тебя. Катя — моя жена, я её люблю. Не хочешь жить с нами — мы уйдём. У нас будет свой пункт, врач будет в селище.

Калина рухнула на пол, рот искривился, дрожала вся. Эта рудая… что-то сделала, и старой стало легче, но полюбить её — нет, не могла.

Долго детей у Панаса не было, и Калина уже представляла, как всё устроит: свои хозяйственные правила, свои заботы, как бы управлять домом и помочь сыну, а тут… Катерина. Молодая, городская, «труба вместо голоса», рудое лицо. Старушка думала, что её план рухнул.

Но жизнь шла своим чередом. Панасик и Катерина жили вместе, строили своё хозяйство, а Калина наблюдала, иногда сердясь, иногда удивляясь. Девушка, оказалось, не такая уж и труба — умела шить, готовить, заботиться о доме. А Панасик был терпелив, не слушал капризов матери.

Калина постепенно смирилась, но любовь к Катерине так и не пришла. Она уважала её за трудолюбие, за заботу о муже, но принять её как «свою» не могла. С другой стороны, девица умела находить общий язык с детьми, а это слегка смягчало старую.

Жизнь шла своим чередом: маленькие радости, большие заботы, рутинные хозяйственные хлопоты. Калина по-прежнему мечтала о том, чтобы всё было «по старому плану» — Уляна, весёлое село, объединённое хозяйство. Но теперь приходилось мириться с новым порядком, с городской женой сына, с её привычками и особенностями.

Время шло, и даже Калина заметила: иногда Катерина могла рассмешить, иногда её слова казались мудрыми, иногда её забота о детях была искренней и тонкой. Старушка не стала любить её так, как любила бы Уляну Чорнушину, но постепенно появилось чувство уважения — пусть слабое, пусть тихое, но оно было.

И вот, в один из летних дней, Калина сидела на крыльце, смотрела на детей, которые играли во дворе, и на Катерину, что несла воду из колодца, и вдруг поняла: жизнь идёт, как идёт, планы рушатся, дети растут, а старые мечты остаются лишь воспоминанием. Главное — семья, что есть сейчас. А это значит — принимать то, что есть, пусть не идеально, пусть не так, как хотелось бы.

Калина вздохнула, прижала к себе любимого маленького внука и впервые за долгое время почувствовала, что, возможно, всё будет хорошо. Даже с этой рудой, с этой городской невесткой, с её странной трубой вместо голоса.

Она не любила Катерину, но уважение, понимание и осторожная привязанность начинали пробиваться в сердце старой женщины. И это было новым, необычным, но настоящим — как первый весенний дождь, который омывает землю и приносит надежду на будущее.

Лето шло своим чередом. Солнце обжигало землю, а Калина всё больше наблюдала за Катериной, за Панасиком, за детьми. Девушка не умела сразу завоевать её сердце, но проявляла терпение и трудолюбие. Каждое утро Катерина вставала раньше всех, готовила завтрак, помогала детям собраться в школу, ухаживала за садом. Иногда Калина тихо сидела в тени яблони и смотрела на неё, словно проверяя: выдержит ли она этот дом, выдержит ли сына.

— Панасику, — спрашивала она однажды, — ты уверен, что с этой девушкой будет хорошо? Она городская, всё-таки другая, нам не понять её привычек.

— Мамо, — терпеливо отвечал сын, — она умеет трудиться, уважает дом, любит меня и детей. Разве это не главное?

Калина хмурилась. Ей казалось, что «главное» недостаточно. Ей нужно было видеть, что Катерина станет настоящей дочерью дома, подстроится под старые порядки, станет такой, как Уляна. Но жизнь не спрашивала Калины: она шла своим чередом, и старушка постепенно начала понимать, что с каждым днём Катерина становится частью семьи, пусть и чуждой поначалу.

Дети привыкли к новой «тёте». Панасиковы дочери сначала сторонились городской девушки, считая её чужой, странной. Но Катерина никогда не обижалась. Она терпеливо помогала с уроками, рассказывала сказки, пекла пироги и печенья, даже если старушка сидела рядом, хмурясь и наблюдая.

Однажды Калина сидела на крыльце и заметила, как Катерина ловко управлялась с коровой, доила её без сучка и задоринки, а потом умудрилась накормить детей и приготовить обед. Старушка почувствовала странное тепло в груди — уважение к труду, к заботе о доме. Ещё вчера она бы сказала: «Не подходит она для нас», а сегодня подумала: «Может, и правда… справится».

— Мамо, иди сюда, попробуй пирог, — позвала Катерина.

— Хм, — пробурчала Калина, но взяла кусок. Пирог был вкусный, нежный, с яблоками. Старушка скрывала улыбку, но в душе что-то смягчилось.

Лето пролетело быстро, а с осенью пришли заботы о зиме. Калина уже не могла делать всё в одиночку, и, хотя ей было тяжело признавать, Катерина стала настоящей помощницей. Девушка училась варить масло, солить капусту, печь хлеб, ухаживать за детьми. С каждым днём старушка замечала, что, несмотря на внешность, на «трубу» и рудое лицо, Катерина имеет сердце золотое.

— Панасик, — однажды сказала Калина сыну, — она не такая, как я думала. Справляется. И дети к ней тянутся. Но всё равно… трудно принять.

— Мамо, — улыбнулся Панасик, — не надо её принимать сразу. Дай время. Любовь придёт не с первого взгляда.

Калина вздохнула. Время… Время лечило не только раны, но и старые предубеждения. Она наблюдала, как Катерина бережно укладывает детей спать, как ухаживает за животными, как тихо, без шума, старается угодить всем, и сердце старушки постепенно таяло.

Зима была холодная, снег укрыл деревню белым покрывалом. Калина сидела у печи, а Катерина рядом чистила картошку, готовила ужин.

— Мамо, — тихо сказала девушка, — хочу, чтобы вы меня приняли. Я не пытаюсь заменить никого, я просто хочу жить вместе с вами, с сыном и детьми.

Старушка смотрела на неё, в её глазах впервые появилось мягкое, почти человеческое понимание.

— Катя… — сказала Калина медленно, — я… ещё не могу любить, как хотелось бы, но… я вижу, что ты трудишься, стараешься, заботишься о доме и детях. Это уже много.

— Спасибо, мамо, — тихо улыбнулась Катерина.

С того дня между Калиною и Катериной начало появляться осторожное, тихое уважение. Старушка ещё не любила её всей душой, но уже перестала видеть врага.

Весна пришла с теплом, с первыми цветами, с пением птиц. Дети бегали по двору, смеялись, играли. Калина наблюдала за ними и думала о будущем. Панасик и Катерина были вместе, строили своё хозяйство, дети росли. Старушка понимала: жизнь идёт своим чередом, и планы, придуманные ею, уже не имеют силы. Главное — счастье семьи, пусть не такое, как она представляла, но настоящее.

Катерина постепенно становилась членом семьи, настоящей хозяйкой дома. Она училась у Калины старым хозяйским правилам, но привносила и свои идеи, городские привычки, которые, как ни странно, облегчали жизнь. Старушка поняла: иногда новое лучше старого, иногда чужое сердце может быть ближе, чем родное.

И вот, в один из тихих вечеров, Калина сидела на крыльце, держа на коленях внука, а Катерина готовила ужин. Старушка глубоко вздохнула и впервые за долгое время почувствовала умиротворение. Она не полюбила Катерину, но уважение и осторожная привязанность пробивались в её сердце.

— Мамо, — сказала Катерина тихо, — я буду заботиться о доме, о сыне и детях, как моя семья.

Калина кивнула, улыбнулась сквозь морщины. Её сердце ещё не было открыто, но уже не было неприязни. Это был первый шаг к миру, который она так долго ждала.

И в этом мире, полном забот, труда и маленьких радостей, жизнь шла своим чередом, а Калина постепенно понимала: счастье не всегда приходит так, как мечтаешь, но оно возможно, если открыться, увидеть старания, уважать труд и заботу. Даже если это приходит в лице рудой городской девушки, с «трубой вместо голоса».

Прошли месяцы, и Катерина стала неотъемлемой частью дома. Старушка наблюдала, как она с любовью общается с детьми, как помогает на поле, как поддерживает Панасика. И, хотя любовь старой женщины к невестке так и не пришла в полную силу, уважение и признание усиливались с каждым днём.

Калина поняла главное: время меняет людей, привычки, сердца. И даже если мечта о «правильной» невестке не сбылась, настоящая жизнь оказалась лучше, чем любая фантазия.

И теперь, когда Панасик и Катерина вместе трудились, растили детей, а Калина наблюдала за ними, она впервые за долгое время почувствовала спокойствие и удовлетворение. Старушка поняла, что жизнь идёт своим чередом, и это прекрасно.