Не на ту напали! — сказала я, и сама удивилась тому

Не на ту напали

— Не на ту напали! — сказала я, и сама удивилась тому, как ровно это прозвучало. — Моя квартира останется моей, а ваш сын пусть ищет себе невесту с наследством.

— Ты всерьёз думаешь, что мы вот это всё не заметим?! — голос Марины Михайловны взвился так резко, что у меня в руке дрогнула ложка и звякнула о край тарелки.

Она стояла посреди моей кухни, упёршись ладонями в стол, будто готовилась его перевернуть. Плечи напряжены, подбородок вздёрнут, губы сжаты в тонкую линию. Взгляд — тяжёлый, пристальный, почти обвинительный. Так смотрят не на будущую невестку, а на человека, который обманул, украл, подставил.

Я вдруг отчётливо подумала, что зря вообще всё это затеяла.

Зря этот ужин.

Зря салаты, которые я резала после работы, злясь на тупой нож.

Зря сервировка — одинаковые тарелки, свечи, аккуратно сложенные салфетки.

Зря попытка создать уют, показать, что здесь — дом, а не просто квадратные метры.

Всё это рассыпалось в пыль в тот самый момент, когда Марина Михайловна полезла в папку с документами, лежавшую на полке у компьютера. Папку, которую, чёрт бы её побрал, я даже не думала прятать.

Рома застыл у холодильника, будто ожидал, что оттуда вот-вот откроется портал и утащит его куда-нибудь подальше — в параллельную вселенную без матерей, ипотек и разговоров о собственности.

— Мам, ну ты чего сейчас начинаешь? — выдохнул он, но шагнуть в мою сторону так и не решился.

Марина Михайловна медленно повернулась к сыну. Глаза блестели, как два прожектора — холодно и беспощадно.

— Она нас обвела вокруг пальца! — прорезала воздух фраза. — Ты понимаешь, Ромочка, или нет? Мы думали, что она идёт в семью с нормальной основой! А она нам что показывает? Бумажки! И те не её!

Я закрыла папку и подтолкнула её в сторону, будто этим могла прекратить весь этот фарс.

— Это документы моих родителей, — произнесла я максимально спокойно, хотя внутри всё уже полыхало.

— А мне всё равно! — она снова повернулась ко мне. — Ты должна была сказать! Мы рассчитывали на одно, а получили другое!

— А что именно вы рассчитывали получить? — спросила я.

Голос прозвучал опасно ровно. Такой тон обычно появляется перед взрывом.

Марина Михайловна вскинула брови, словно я задала ей вопрос уровня «почему вода мокрая».

— Ты взрослая девушка. Ты выходишь замуж! Нормально, когда родители дают дочери опору! Жильё! Ты понимаешь? Жильё!

Она ткнула пальцем в пол, как будто под нами был не ламинат, а сейф с золотыми слитками.

— Марина Михайловна, давайте по фактам, — я не выдержала и поднялась. — Я живу здесь. Здесь моя квартира. Она куплена мной. Да, в ипотеку. Но это моё жильё.

— Ой, да перестань, — отмахнулась она, будто я сказала что-то неловкое и несмешное. — Какая это твоя квартира? Это банка квартира. Ты просто временно её снимаешь у кредитной организации.

Рома поморщился, но промолчал.

И вот это молчание — тонкое, холодное, как лезвие ножа — резануло сильнее любого крика.

Я посмотрела на него, надеясь, что он хотя бы попытается встать между нами. Скажет что-нибудь. Хоть что-нибудь.

Но он только вздохнул:

— Ну… мам в одном права. Ипотека — это, конечно, не совсем то же самое…

Я даже не сразу поняла, что именно произошло внутри. Будто тонкий лёд под ногами треснул, и я осталась стоять над чёрной водой.

— Рома, — тихо сказала я. — Ты вообще сейчас слышишь, что говоришь?

Он посмотрел на меня так, будто я требую от него решить задачу по высшей математике, которую он никогда не проходил.

— Да зачем вы устроили этот скандал? — наконец выдавил он. — Мы же пришли поговорить про ресторан, а вы тут…

— Ничего мы не “устроили”! — взвилась Марина Михайловна. — Если девушка выходит замуж, она должна понимать ответственность! У неё должно быть что-то своё! А тут… одни обещания!

— Какие обещания?! — я уже едва сдерживалась. — Я ничего никому не обещала. Я ничего не скрывала.

— Ты скрыла то, что у тебя нет собственности, которой ты можешь распоряжаться, — отчеканила она. — Это первое. Второе — родители, выходит, тоже ничего на тебя оформить не хотят. Третье — наш сын остаётся без защиты. А это неприемлемо.

— Какой защиты? — Рома посмотрел на мать исподлобья.

Но она эту нотку недовольства проигнорировала.

Я сделала глубокий вдох. Потом — медленный выдох.

— Я правильно понимаю, — начала я спокойно, — что вся ваша забота о нашем браке сводится к квадратным метрам?

Марина Михайловна вспыхнула:

— А ты хочешь сказать, что это мелочь?! Да благодаря тому, что мы правильно думали о таких вещах, мы и живём нормально! Умный человек заранее всё продумывает!

Я закрыла глаза. На секунду. Чтобы не сорваться.

Но сорвалась.

— Марина Михайловна, идите домой. Прямо сейчас. Я устала слушать про то, что я кому-то что-то должна.

— Я никуда не уйду! — она упёрлась в боки. — Пока мы не разберёмся!

— Разобрались, — сказала я твёрдо. — Разговор окончен.

Мне даже не пришлось повышать голос. Она услышала. И это взбесило её ещё сильнее.

— Ну всё понятно, — бросила она, хватая сумку. — Вот кто ты есть на самом деле. Мы думали — девушка хозяйственная, ответственная… а ты просто…

— Мама! — рявкнул Рома.

Но она уже шла к выходу.

Перед дверью обернулась:

— Ты нам не подходишь. Раз свадьба — значит семья. А семьи без опоры не бывает.

Я ничего не ответила. Просто стояла. Смотрела. Дышала. Чтобы не сказать лишнего.

Дверь хлопнула так громко, что дрогнули стеклянные дверцы шкафчика над плитой.

Минуту в квартире стояла тишина. Густая, вязкая.

— Ин, ну ты, конечно, могла бы помягче… — наконец сказал Рома.

Он сделал шаг ко мне, но я подняла руку:

— Стоп.

— Рома, скажи честно. Ты согласен с ней?

Он отвёл взгляд. Долго. Мучительно долго.

И это был самый честный ответ.

— Ин, ну… ты же знаешь, как она… Она беспокоится за меня. Её можно понять.

Пауза.

— Но, может, действительно… поговоришь с родителями? Если они оформят квартиру на тебя, вопрос снимется.

— Повтори, — сказала я. — Я, кажется, ослышалась.

— Ну… — он пожал плечами. — Это логично. Ты их дочь. Всё равно же квартира потом будет твоей. Просто лучше раньше, чтобы вопросов не возникало.

Я сделала шаг назад.

Потом ещё один.

И ещё.

Будто сама реальность отталкивала меня от него.

— Рома, — голос был хриплым. — Ты правда считаешь, что мои родители должны переписать на меня свою квартиру только потому, что твоей матери так удобнее?

— Ну мы же семья… почти…

— Стоп. Нет. Не “семья”. Уже нет.

Он посмотрел мне в глаза. Впервые — без маски.

— Ин, ты усложняешь. Просто сделай как надо — и всё.

— Уходи, — сказала я.

— Чего?

— Уходи из моей квартиры. Сейчас.

— Ты с ума сошла?! — он шагнул ближе. — Ты из-за ерунды срываешь свадьбу?!

— Ерунды? — я рассмеялась. Горько. — Ты только что предложил мне выбить квартиру из родителей в обмен на твою любовь.

Он молчал.

А я уже всё поняла.

Он молчал.

Не потому, что не знал, что сказать.

А потому, что сказать было нечего.

Я видела это выражение у людей, которые только что проиграли, но ещё надеются, что партия не окончена. Рома стоял посреди кухни, в моей кухне, и впервые выглядел здесь чужим. Как гость, задержавшийся после того, как праздник давно закончился.

— Ин, ну не драматизируй, — наконец выдавил он, устало потирая переносицу. — Ты всё переворачиваешь. Никто тебя ни в какой «обмен» не ставит. Просто… так принято. Это жизнь.

— Нет, Рома, — я покачала головой. — Это не жизнь. Это удобство. Для тебя. Для твоей матери. Но точно не для меня.

Он вздохнул, будто я была не человеком, а проблемой, которую можно было бы решить парой правильных слов.

— Ты сейчас на эмоциях. Давай остынем, поговорим завтра. Мама вспылила, ты вспылила… Такое бывает перед свадьбой.

— Нет, — сказала я. — Бывает перед разводом. Просто мы до него не дошли.

Он нахмурился.

— Ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты перечёркиваешь всё из-за одного разговора!

— Не из-за разговора, — спокойно ответила я. — А из-за того, что ты в этом разговоре выбрал не меня.

Это прозвучало не как упрёк. Как констатация.

Он открыл рот, потом закрыл. Подошёл к окну, постоял, глядя на ночные огни, словно надеялся найти там подсказку.

— Ты же знаешь, как она давит, — сказал он наконец. — С ней проще согласиться, чем спорить.

— Вот именно, — кивнула я. — Но жить ты собирался со мной. А договариваться — со мной — ты так и не научился.

Он резко обернулся:

— А ты? Ты вообще не пытаешься пойти навстречу!

— Я уже пошла, — ответила я. — Когда пустила вас сюда. Когда готовила этот ужин. Когда молчала, пока твоя мать рылась в моих бумагах, как у себя дома.

Он опустил глаза.

— Ин… — голос стал мягче. — Давай просто переживём это. Поженимся, а там видно будет.

Вот тут внутри у меня что-то окончательно встало на место.

— Нет, Рома. Сначала «видно будет» — потом жизнь. Так не работает. Я не собираюсь выходить замуж с условием, что когда-нибудь меня, может быть, начнут уважать.

Он усмехнулся — криво, с раздражением:

— Ты слишком много о себе думаешь.

— А ты — слишком мало, — ответила я. — Особенно когда рядом твоя мать.

Я подошла к входной двери и распахнула её.

— Уходи.

— Ты пожалеешь, — сказал он, не двигаясь. — Такие, как ты, потом плачут. Одной тяжело.

— Знаю, — кивнула я. — Я уже была одной. И знаешь что? Это было легче, чем быть с человеком, который считает меня активом.

Он медленно надел куртку. Обувался долго, демонстративно. Ждал. Наверное, надеялся, что я передумаю. Что скажу: «Ладно, вернись».

Я не сказала.

У двери он остановился:

— Мама была права. Ты не семейная.

Я посмотрела на него и вдруг — совершенно неожиданно — улыбнулась.

— Нет, Рома. Я просто не твоя семья.

Дверь закрылась тихо. Без хлопка.

Но именно этот звук оказался самым громким за весь вечер.

⸻

Я долго стояла в коридоре, прислушиваясь к тишине. Потом прошла на кухню, убрала со стола нетронутые тарелки, вылила в раковину чай. Свечи догорели почти до конца — тонкие, кривые фитили утонули в воске.

Почему-то именно это стало последней каплей.

Я села на стул и расплакалась. Не навзрыд — тихо, глухо, так плачут взрослые, когда понимают, что всё сделали правильно, но легче от этого не становится.

Телефон завибрировал.

Мама.

— Инночка, — голос был тревожный. — У тебя всё в порядке? Ты как-то странно говорила днём.

Я закрыла глаза.

— Мам… свадьбы не будет.

Пауза. Потом — спокойный, твёрдый голос:

— Ты дома?

— Да.

— Я сейчас приеду.

И в этот момент я поняла, что впервые за весь вечер чувствую не пустоту, а опору.

⸻

Марина Михайловна позвонила на следующий день.

Я не взяла трубку.

Потом пришло сообщение от Ромы:

«Ты перегнула. Мама переживает. Давай поговорим нормально».

Я удалила переписку.

Через неделю я вернула платье в салон. Потеряла задаток. Зато сохранила себя.

Ипотеку я платила всё так же. Тяжело. Иногда страшно. Но каждое утро я просыпалась в своей квартире — не «банковской», не «временной», а той, за которую отвечала только я.

Иногда одиночество накрывало.

Иногда хотелось, чтобы кто-то сказал: «Я с тобой».

Но больше никто не требовал от меня квадратные метры в обмен на любовь.

И это, как оказалось, дорогого стоит.