Вечер медленно опускался на город
Вечер медленно опускался на город, окрашивая небо за окном кухни в густые, почти чернильные оттенки синего. В этом свете знакомая квартира казалась Алине чужой — словно декорация к спектаклю, в котором она давно играла роль, не понимая, когда и зачем подписала контракт.
На плите тихо шкворчала сковорода. Запах жареной картошки с луком смешивался с ароматом курицы, тушённой в сметане, — густым, тёплым, домашним. Это были любимые блюда Игоря. Всегда были. Когда-то, в самом начале, он говорил, что именно такие запахи напоминают ему детство, спокойствие, уют. Тогда Алина улыбалась и чувствовала себя нужной.
Сейчас она просто аккуратно выкладывала еду на тарелки, следя за тем, чтобы всё выглядело идеально. Ломтики курицы лежали ровно, картошка была золотистой, без подгоревших краёв. Свежий багет покоился на деревянной доске рядом — хрустящая корочка, мягкая середина. Всё, как он любит.
Алина поймала себя на том, что задерживает дыхание.
Она всегда так делала по вечерам — словно надеялась, что если станет тише, незаметнее, если всё будет правильно, идеально, то буря пройдёт стороной.
Часы на стене показывали без двух минут восемь.
Ключ заскреб в замке ровно в восемь ноль-ноль.
Сердце Алины сжалось.
Сегодня ботинки упали на пол небрежно, с глухим, тяжёлым стуком. Не аккуратно, как раньше, не вдоль стены. Просто упали.
Нехороший знак.
Игорь вошёл на кухню, не снимая куртки, будто и не собирался задерживаться. Лицо — тёмное, напряжённое, взгляд стеклянный. Он молча сел за стол, не глядя на жену, будто её здесь не было.
— Ужин готов, — тихо сказала Алина, ставя перед ним тарелку.
Она старалась, чтобы голос звучал ровно.
— Устал? — добавила она осторожно, как будто ступала по тонкому льду.
Он не ответил сразу. Взял вилку, ткнул ею в кусок курицы, перевернул, приподнял.
— И что это? — резко спросил он.
— Курочка в сметане… как ты любишь, — ответила Алина, чувствуя, как внутри всё напрягается.
— Резиновая, — отрезал он. — И картошка недосолена. Совсем готовить разучилась?
Слова ударили не больно — привычно. Боль была где-то глубже, за грудиной, там, где когда-то жила уверенность, что её любят.
Алина глубоко вдохнула.
— Игорь, пожалуйста, не надо срываться, — сказала она. — Хочешь, я разогрею тебе суп?
— Суп?! — он фыркнул, откидываясь на спинку стула. — Мне весь день на работе мозги выносят, а дома я должен эту бурду есть?
Он говорил громче, чем нужно, будто хотел, чтобы его услышали соседи, стены, весь мир.
— Хоть бы твоя мамаша хоть чему-то тебя в жизни научила, — продолжил он, — а то только глупости в голову вбила!
Алина замерла.
Слова о ней она ещё могла терпеть. Но мама — это была граница. Единственная, хрупкая, но настоящая.
— Игорь, оставь маму в покое, — голос её дрогнул. — При чём она здесь?
Он резко встал, стукнув кулаком по столу так, что вилки подпрыгнули.
— При том! — рявкнул он. — Она во всём виновата! Избаловала тебя, не приспособленную к жизни! Всю свою дурость в тебя вложила!
Перед глазами Алины вспыхнули образы: строгий, спокойный голос матери, её ровная осанка, привычка смотреть прямо, не отводя взгляда. Мама никогда не повышала голос. Ей это было не нужно.
— Перестань, — вырвалось у Алины.
Она тоже поднялась со стула.
— Не смей так говорить о моей матери!
Её сопротивление стало последней каплей.
Глаза Игоря налились бешенством. Он оттолкнул стул, тот с грохотом ударился о стену.
— А ты что, запретить мне собралась?! — заорал он. — Да я тебе сейчас всю дурь из головы выбью!
Он сделал шаг к ней.
— Твоя мать — дура глупая, а ты — ещё глупее!
Удар был неожиданным и резким. Мир качнулся. Алина почувствовала вкус крови во рту и жжение на щеке. Она отшатнулась, ухватившись за край стола.
В кухне повисла тишина.
Игорь тяжело дышал. Его кулак всё ещё был сжат.
Он не знал.
Не знал, что та самая «дурочка-мать» — районный судья с двадцатилетним стажем. Женщина, через кабинет которой прошли сотни дел о побоях, угрозах, сломанных жизнях. Женщина, которая всегда говорила дочери: «Если тебя ударят — это не любовь. Это конец».
Алина медленно выпрямилась.
В этот момент что-то в ней окончательно щёлкнуло. Страх, который жил в ней месяцами, вдруг отступил, освобождая место холодной, ясной решимости.
Она посмотрела на мужа — и впервые за долгое время увидела его не большим, не страшным, а жалким.
— Всё, Игорь, — сказала она тихо. — Ты перешёл черту.
Он усмехнулся, не веря.
— И что ты сделаешь? Маме своей пожалуешься?
Она провела пальцами по щеке, посмотрела на кровь.
— Да, — спокойно ответила она. — И не только ей.
Она развернулась и вышла из кухни, оставив его одного среди остывающего ужина и тишины, в которой больше не было власти.
В спальне она дрожащими руками достала телефон.
Имя «Мама» светилось на экране всего секунду — потом пошёл гудок.
— Алина? — голос был спокойный, внимательный. — Что случилось?
И Алина заплакала. Не от боли — от облегчения.
Это был конец одной жизни.
И начало другой.
Алина сидела на краю кровати, прижимая к щеке холодное полотенце. Руки всё ещё дрожали, но внутри было странно спокойно — будто буря наконец прошла, оставив после себя ясное, выжженное поле. Телефон лежал рядом, экран погас после короткого разговора.
Мама не задавала лишних вопросов. Она никогда их не задавала.
— Я сейчас приеду, — сказала она тогда. — И ничего не бойся. Ты всё сделала правильно.
Шаги Игоря за стеной были тяжёлыми, раздражёнными. Он гремел посудой, хлопал шкафчиками — демонстративно, громко, как всегда, когда хотел показать своё превосходство. Раньше эти звуки сжимали Алину изнутри. Сейчас — нет. Они были просто звуками.
Она медленно встала, подошла к зеркалу. На щеке расплывался красно-фиолетовый след, уже начинал проступать отёк. Глаза — покрасневшие, но живые. В них больше не было того затравленного выражения, которое она видела там последние месяцы.
Вот и всё, — подумала она. — Назад дороги нет.
Звонок в дверь раздался через сорок минут.
Игорь как раз вышел в коридор, видимо, чтобы что-то сказать — очередную угрозу или насмешку. Он замер, услышав звонок.
— Ты кого-то ждёшь? — с подозрением спросил он.
Алина молча прошла мимо него и открыла дверь.
На пороге стояла мама.
Невысокая, прямая, в строгом пальто, с аккуратно убранными волосами. Лицо спокойное, почти бесстрастное — то самое выражение, которое Алина видела у неё в детстве перед важными заседаниями. Взгляд мгновенно скользнул по лицу дочери, задержался на синяке.
И стал холодным.
— Здравствуйте, — ровно сказала она, проходя в квартиру. — Игорь, верно?
Он растерялся. Это длилось долю секунды, но Алина заметила. Он не ожидал увидеть перед собой не плачущую «тёщу», а собранную, уверенную женщину.
— Ну… да, — буркнул он. — А вы, значит, мама Алины.
— Да, — кивнула она. — Та самая «дура глупая».
В коридоре повисла тишина.
Игорь усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Да ладно вам, это всё семейные разборки…
— Семейные разборки заканчиваются там, где начинается рукоприкладство, — спокойно перебила она. — Алина, ты собрала документы?
— Да, мама, — Алина протянула папку, которую подготовила ещё днём, будто подсознательно знала, что она понадобится.
Игорь напрягся.
— Какие ещё документы?
— Паспорт, свидетельство о браке, медицинская карта, — перечислила мама. — И фотографии побоев, которые ты, надеюсь, не успел удалить.
Он побледнел.
— Ты что, с ума сошла? — повернулся он к Алине. — Ты меня под суд пустить хочешь?!
— Нет, Игорь, — ответила она тихо. — Ты сам туда идёшь. Я просто больше не мешаю.
Мама посмотрела на него внимательно, оценивающе — как смотрят не на человека, а на дело.
— У тебя есть выбор, — сказала она. — Либо ты сейчас спокойно собираешь свои вещи и покидаешь квартиру. Либо мы вызываем полицию. Прямо сейчас. И дальше всё пойдёт официально: заявление, экспертиза, суд.
— Ты мне угрожаешь?! — взорвался он.
— Я тебя информирую, — так же ровно ответила она. — Разницу понимаешь?
Он смотрел на них обеих — и впервые понял, что проиграл.
Через час Игорь ушёл. С одним чемоданом, хлопнув дверью напоследок. Без криков. Без угроз. С опущенными плечами.
Алина медленно опустилась на стул в кухне. Еда так и стояла нетронутой, остывшей, ненужной.
— Я всё равно боюсь, — призналась она.
Мама села рядом, взяла её за руку.
— Это нормально, — сказала она. — Страшно всегда. Но страх — не повод оставаться там, где тебя ломают.
На следующий день были полиция, врач, заявление. Всё происходило как будто не с ней — чётко, по шагам, по инструкциям. Мама была рядом, но не делала за Алину ни шага. Только поддерживала.
— Ты должна пройти это сама, — сказала она. — Чтобы больше никогда не позволить.
Через месяц Игорь писал сообщения. Сначала злые, потом жалкие.
«Я погорячился».
«Ты всё неправильно поняла».
«Вернись, я изменюсь».
Алина не отвечала.
Через три месяца был суд. Игорь сидел, опустив голову. Больше не кричал. Не угрожал. Он впервые выглядел маленьким.
Когда судья зачитала решение, Алина вдруг поняла: ей всё равно. Ни злости, ни радости. Только пустота — и свобода.
Позже, выходя из здания суда, мама остановилась.
— Запомни, — сказала она дочери. — Любовь не унижает. Любовь не бьёт. Всё остальное — не любовь.
Алина кивнула.
Вечером она вернулась в пустую квартиру. Открыла окна, впустила свежий воздух. Стерла с полки его кружку. Выбросила старые, чужие вещи.
И впервые за долгое время приготовила ужин только для себя.
И он был идеален.