Квартиру брату отписали? Вот к нему теперь жить и идите

Квартиру брату отписали? Вот к нему теперь жить и идите, к себе не пущу — отказала родителям Маша

— Машенька, открой… Это мы.

Голос матери — дрожащий, надломленный, непривычно тонкий — прорезал вечернюю тишину и заставил Машу замереть с чашкой чая на полпути ко рту. Горячая жидкость слегка плеснулась через край, обжигая пальцы, но Маша не почувствовала боли.

Андрей, её муж, сидевший за ноутбуком у окна, поднял голову и внимательно посмотрел на жену. Он сразу понял — это не просто неожиданный визит. За дверью послышалось шарканье, тяжёлый вздох, звук, с которым чемодан задевает стену. Было около десяти вечера — слишком поздно для визитов без предупреждения, особенно от родителей, которые никогда не любили «таскаться по гостям».

— Кто там? — спросила Маша, хотя прекрасно знала ответ.

Сердце неприятно сжалось.

— Мы, мы! Родители твои! Открывай, не на улице же ночевать! — голос отца прозвучал раздражённо, будто виновата была она.

Маша медленно поставила чашку на стол. Чай расплескался по светлой скатерти, оставляя тёмное пятно. Андрей встал, подошёл ближе и тихо положил ей руку на плечо. Его спокойствие, как всегда, немного удерживало её от резких движений.

Щёлкнул замок. Дверь приоткрылась.

На пороге стояли её родители.

Тамара Павловна, сутулая, словно уменьшившаяся за последний год, куталась в старое пальто с потертым воротником. В руках она сжимала большую клетчатую сумку — ту самую, с которой раньше ездили на дачу. Геннадий Петрович стоял позади, держа два потрёпанных чемодана, перевязанных бечёвкой. Лицо его было серым, тяжёлым, с выражением упрямой обиды.

Они выглядели так, будто приехали из другого города, а не с соседней улицы.

— Что случилось? — спросила Маша, и собственный голос показался ей чужим.

— Поживём у тебя немного, дочка, — поспешно сказала мать, пытаясь протиснуться в прихожую. — Ненадолго. Пусти, холодно же…

Маша не сдвинулась с места, перекрывая проход.

— Как это — поживём? — спросила она медленно. — А где ваша квартира?

Отец отвёл взгляд и тяжело вздохнул, словно готовился произнести приговор.

— Нет больше нашей квартиры, Мария, — сказал он глухо. — Теперь она Олежкина. Всё оформлено. По закону.

Маша почувствовала, как холодная волна прошла от затылка к позвоночнику.

— Как это — его? — переспросила она, хотя слова уже сложились в голове. — Вы… подарили её?

— Да… — всхлипнула мать. — Он просил… говорил, что так будет лучше… А Света сказала, что им тесно. Что они хотят жить своей жизнью, без стариков…

Она судорожно вытерла глаза рукавом пальто.

— И вас просто… выгнали? — уточнила Маша.

— Попросили освободить, — поправил отец с упрямством. — Мы взрослые люди, сами разберёмся.

Маша медленно кивнула.

— Ясно, — сказала она наконец. — Значит, квартиру брату отписали? Вот к нему теперь жить и идите. К себе не пущу.

В прихожей повисла тяжёлая тишина.

— Ты… что сказала? — прошептала мать.

— Ты нас на улицу выставляешь?! — отец шагнул вперёд, лицо его налилось красным.

— Не я, — ответила Маша спокойно. — Это вы сами себя выставили, когда подписали дарственную. Я вас предупреждала.

— Да как ты смеешь?! — отец повысил голос. — Мы тебя растили!

— А я вас слушала, — резко ответила она. — Всю жизнь слушала. И знаете что? Хватит.

Она попыталась закрыть дверь, но Геннадий Петрович упёрся рукой в косяк.

— Ты бессердечная, Маша. У тебя совесть есть?

— Есть, — тихо сказала она. — Поэтому я и не пущу вас. Потому что если пущу — вы останетесь навсегда. А потом скажете, что я обязана.

Она резко толкнула дверь. Замок щёлкнул.

За дверью послышался сдавленный плач матери и глухое ворчание отца.

Маша сползла по стене на пол и закрыла лицо ладонями. Она не плакала. Внутри было пусто, словно кто-то вынул всё до дна.

Андрей сел рядом, обнял её за плечи, ничего не спрашивая.

Воспоминания

Перед глазами всплывали сцены, которые она старалась не вспоминать.

Ей десять. Брату Олежке — пять.

В гостиной стоит ёлка, пахнет мандаринами. Олежке вручают большую коробку с яркой картинкой — железная дорога. Рельсы блестят, паровозик гудит. Он визжит от восторга.

А Маше дают книгу.

— «Повесть о настоящем человеке», — говорит отец с гордостью. — Ты у нас умница, читаешь.

Она улыбается. Не плачет. Но ночью ей снится паровоз.

Семнадцать лет. Экзамены. Она учится ночами, пальцы в мозолях от конспектов. Мать вздыхает:

— Тяжело тебе, доченька… Но денег нет. Вот Олежке потом репетиторы понадобятся.

Она поступает сама. Олежка — нет. Потом дачу продают, чтобы оплатить его учёбу.

Годы идут.

Маша снимает комнату, работает, учится, знакомится с Андреем. Они считают каждую копейку, едят гречку, сами клеят обои.

А родители переезжают к Олегу и его жене Свете — в просторную сталинку.

— Нам там хорошо, — говорила мать. — У них условия, лифт, потолки высокие.

А потом — звонок.

— Маш… Мы решили переписать квартиру на Олежку, — сказала мать тогда. — Так будет правильно.

— А вы? — спросила Маша.

— Ну… мы с ними будем жить. Мы же семья.

Маша предупреждала. Уговаривала. Просила.

Но её снова не услышали.

После

Через три дня мать позвонила снова.

— Машенька… — голос был тихим. — Мы у Олега. Но он сказал, что это ненадолго…

Маша закрыла глаза.

— Мам, — сказала она устало. — Я вас предупреждала.

— Ты нас бросила, — тихо ответила мать.

— Нет, — сказала Маша. — Я просто перестала быть удобной.

Она положила трубку.

Прошла неделя.

Маша старалась не думать о родителях. Вернее, она заставляла себя не думать — потому что стоило дать слабину, и внутри поднималась тяжёлая, вязкая смесь из вины, злости и старой, застарелой боли. Она ходила на работу, механически выполняла задачи, кивала коллегам, пила кофе, который казался безвкусным. Вечером возвращалась домой, где всё было привычно и правильно: тихо, чисто, спокойно.

Андрей не торопил её с разговорами. Он умел ждать — редкое качество, за которое она ценила его ещё сильнее.

На восьмой день в дверь снова позвонили.

Не настойчиво, не грубо — коротко, будто человек не был уверен, что его ждут.

Маша вздрогнула.

— Я открою, — сказал Андрей, но она уже встала.

На пороге стоял Олег.

Без родителей. Без чемоданов. Один.

Он похудел, осунулся, куртка сидела мешковато, как будто он взял её впопыхах. В руках — пакет с логотипом супермаркета.

— Привет, — сказал он неуверенно. — Можно поговорить?

Маша молча отступила в сторону. Олег вошёл, огляделся — слишком внимательно, словно примерял квартиру на себя.

— Чай будешь? — спросил Андрей ровно.

— Да… наверное, — кивнул Олег.

Они сели за кухонный стол. Пауза затянулась.

— Мам с папой… — начал Олег и запнулся. — Они у меня.

Маша медленно подняла глаза.

— Пока, — поспешно добавил он. — Но Свете тяжело. Ты же знаешь, какая она. Мама всё делает по-своему, папа бурчит… В общем…

— В общем, — перебила Маша, — ты пришёл, чтобы я их забрала.

Олег поморщился.

— Ну не так прямо… Просто… ты же дочь. И квартира у тебя больше, чем у нас теперь, если честно.

Андрей поставил чашку на стол чуть громче, чем нужно.

— «Теперь»? — переспросила Маша. — Ты серьёзно?

— Маш, — Олег наклонился вперёд, — ну что ты начинаешь? Квартира — это просто стены. Родители старые. Им нужен уход.

— Да, — кивнула она. — Уход. Но не за счёт моей жизни.

— Ты всегда была эгоисткой, — вдруг выпалил он. — Всё тебе мало. Всё считаешь, кто кому сколько должен.

Она даже удивилась — так знакомо это прозвучало.

— А ты всегда был любимчиком, — спокойно ответила она. — И тебе всё приносили на блюдце. Вот только блюдце закончилось.

Олег покраснел.

— Ты хочешь сказать, что они тебе не нужны?

— Я хочу сказать, — медленно произнесла Маша, — что ответственность не делится выборочно. Ты хотел квартиру — ты её получил. С обременением. Родители — часть этого пакета.

— Это жестоко, — сказал он тихо.

— Нет, — покачала головой Маша. — Это честно.

Он встал резко.

— Ты пожалеешь, — бросил он. — Когда их не станет.

— Я уже жалею, — ответила она. — Но не об этом.

Дверь захлопнулась.

Развязка

Через месяц родители переехали в съёмную однушку. Платил Олег — нехотя, с упрёками, с вечными задержками. Света перестала с ними разговаривать. Тамара Павловна часто болела, Геннадий Петрович постарел сразу на несколько лет.

Маша навещала их. Не часто. Не из чувства долга — из чувства меры.

Она приносила продукты, лекарства, помогала с бумагами. Но не оставалась ночевать. Не позволяла снова сделать себя удобной.

Однажды мать спросила:

— Ты нас простила?

Маша задумалась.

— Я перестала злиться, — сказала она честно. — А это важнее.

Эпилог

Прошло два года.

Маша сидела на балконе, смотрела на вечерний город и пила чай — аккуратно, не проливая. Андрей читал рядом.

Она больше не ждала звонков поздно вечером. Не вздрагивала от стука в дверь. Она научилась простому, но трудному:

любить — не значит жертвовать собой.

И впервые в жизни она чувствовала, что её дом — действительно её крепость.

Не потому, что дверь запирается на замок.

А потому, что внутри — границы.